Глава 21. Второе первое свидание

В середине сентября, в субботу, в половине двенадцатого утра Яр был странным. Я проснулась от того, что он ходил по кухне — я слышала его шаги: мягкие, босые, но какие-то нервные. Он что-то напевал под нос, гремел посудой, потом замолкал, потом снова начинал. Кощей, который обычно спал на моей подушке до полудня, уже сидел на пороге кухни и смотрел на Яра с недоумением. Я села на кровати. За окном было серое сентябрьское утро, небо затянуто облаками, но солнце иногда пробивалось, и золотые блики скользили по голубым обоям. Ожог на запястье был почти белым — я заметила это ещё вчера. Провела пальцем — кожа тёплая, гладкая, без шероховатостей. Как будто рисунок становился не проклятием, а просто... татуировкой. Памятью.

— Доброе утро, — сказал Яр, заглядывая в спальню. Он был в джинсах и своей любимой льняной рубашке, волосы собраны в низкий хвост. В руках — кружка кофе.

— Доброе.

— Одевайся. Мы идём на свидание.

— Куда? — я прищурилась.

— Сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы. Ты знаешь.

— Этот понравится, — он поставил кружку на тумбочку. — Обещаю.

— Откуда ты знаешь? Ты не умеешь читать мои мысли. Ты больше не демон.

— Я тебя знаю, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. — Даже без магии. Иди одевайся.

Я не стала спорить. Встала, натянула джинсы (синие, любимые, с потёртостями на коленях), чёрный свитер с высоким воротом — чтобы спрятать шею, хотя засосы давно прошли, просто привычка. Кроссовки. Волосы собрала в хвост, даже не глядя в зеркало.

— Готова, — сказала, выходя в прихожую.

Он оглядел меня, кивнул.

— Хорошо выглядишь.

— Я всегда выгляжу одинаково.

— Сегодня — лучше.

Он взял меня за руку. Я не отняла.

В двенадцать часов мы вышли из дома. Сентябрьский воздух был прохладным, пахло прелыми листьями и бензином — дворники поливали улицы. Яр вёл меня к остановке.

— Мы поедем на метро? — спросила.

— Нет. На такси.

— Зачем тратить деньги?

— Сегодня — особенный день.

Он поймал такси — белый Hyundai, водитель с усами и кепкой. Я села на заднее сиденье, Яр рядом.

— Куда едем? — спросил водитель.

— В парк аттракционов, — ответил Яр.

— Тот, что на набережной?

— Да.

Я посмотрела на него.

— Мы уже были там. На колесе обозрения.

— Были, — он кивнул. — Но ты спала.

— Я не спала, я смотрела на часы.

— Вот поэтому и поедем снова. Чтобы ты не смотрела на часы.

Водитель тронулся. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, на людей, которые спешили по своим делам. Яр держал меня за руку, иногда поглаживал большим пальцем. Я заметила, что его ладонь была чуть влажной — он действительно волновался.

— Ты волнуешься? — спросила.

— Немного, — признался он.

— О чём?

— Чтобы тебе понравилось. Чтобы ты улыбнулась. Чтобы ты хотя бы на секунду почувствовала что-то.

— Я чувствую, — ответила. — Твою руку.

— Это не то.

— Другого нет.

Он вздохнул, но не отпустил. В машине играло радио — какая-то старая песня про любовь. Я смотрела на мелькающие за окном деревья и думала о том, что ещё месяц назад мне было бы всё равно. А сейчас — нет. Не то чтобы я чувствовала радость, но внутри было спокойно. Как в комнате, где наконец перестали сквозняки.

В час дня парк аттракционов был почти пустым — будний день, середина сентября. Качели стояли неподвижно, карусели крутились вхолостую, только тир работал, и продавец сахарной ваты скучал у своей палатки. Пахло попкорном, карамелью и опавшими листьями, ещё чем-то сладким — вафлями, что ли. Где-то играла музыка — детская, весёлая, с синтезатором, и от неё становилось чуть грустно, потому что детство кончилось, а я даже не заметила когда.

Яр купил билеты на колесо обозрения. Кассирша — пожилая женщина с бигуди — посмотрела на нас с улыбкой.

— Хорошая погода для свидания, — сказала.

— Да, — ответил Яр.

— Давно встречаетесь?

— Вечность, — он взял меня за руку.

Мы подошли к кабинке. Я села первой, он — напротив. Дверца закрылась с лёгким щелчком. Колесо медленно поехало вверх.

— Ты не смотришь на часы, — заметил Яр.

— Не смотрю.

— Почему?

— Потому что некуда спешить. Я уволилась. Работы нет. Дома только кот.

— И я.

— И ты, — согласилась.

Колесо поднималось. Город открывался с высоты — крыши, шпили высоток, река, пробки на мостах. Осеннее солнце светило не ярко, а мягко, золотисто, и тени от облаков бежали по домам, как живые. Ветер задувал в открытое окно кабинки, трепал волосы, приносил запах реки и свободы.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал Яр, глядя в окно.

— О чём?

— О моей жизни. До того, как я стал демоном. Не коротко, а подробно.

— Рассказывай.

Он начал. Голос его стал тише, глубже, как будто он погружался в воспоминания, как в холодную воду.

— Я родился в селе под Владимиром. Отец был кузнецом, мать — травницей. У меня был старший брат, его убили печенеги, когда мне было двенадцать. Я поклялся отомстить и ушёл в дружину.

— Тебе было двенадцать?

— Тринадцать. Я соврал о возрасте. Сказал, что шестнадцать.

— Поверили?

— У меня уже была борода, — он усмехнулся. — И я умел держать меч. И не боялся крови.

Он рассказывал о княжеских пирах, где мёд лился рекой, а дружинники соревновались в силе и ловкости. О битвах — как звенели мечи, как пахло кровью и конским потом, как кричали раненые. О походах — ночёвках в лесу, когда единственным теплом был костёр и плечо товарища.

— А что ты любил? — спросила я, когда он замолчал.

— Лошадей, — он улыбнулся. — У меня был конь, Вихрь. Вороной, с белой звездой на лбу. Я сам его выездил. Он понимал меня без слов. Мы с ним в разведку ходили, он чувствовал засаду за версту.

— А ещё?

— Хлеб. Свежий, только из печи. С маслом и солью. И мёд — липовый, тягучий, с вощиной. Мать пекла пироги с грибами, такие, что пальчики оближешь.

— Простое.

— Самое лучшее, — он помолчал. — А ещё я любил смотреть на звёзды. Тогда не было городского света, небо было чёрным, а звёзды — яркими. Я лежал в поле на спине, и казалось, что можно дотянуться рукой. И представлял, что там, на звёздах, есть кто-то, кто смотрит на меня.

— И о чём ты думал?

— О том, что жизнь — это не только битвы. Что есть что-то большее.

— И ты нашёл это что-то?

— Думал, что нашёл. В Веде. Но ошибся, — он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Потом проклятие, пятьсот лет одиночества. А теперь — ты.

— Я не то что-то большее. Я пустота.

— Ты — моё что-то большее, — он взял меня за руку. — Даже сейчас. Даже пустая.

Колесо остановилось на верхней точке. Я смотрела вниз, на город, на реку, на людей, которые казались маленькими, как муравьи. Ветер задувал в открытое окно кабинки, трепал волосы. Я смотрела на горизонт, и внутри было тихо — не пусто, а спокойно.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Ты говорил, что впервые увидел смартфон и испугался. Расскажи.

— А, это, — он рассмеялся. — Это было лет двадцать назад. Я тогда ещё был демоном, бродил по Москве, искал... не помню. Наверное, кого-то, кто призвал меня, но не дождался. Увидел девушку на скамейке в парке. Она разговаривала сама с собой, смеялась, смотрела на маленькую коробочку в руке.

— И ты подумал, что она сумасшедшая?

— Сначала да, — он улыбнулся. — Потом понял, что коробочка светится, и она смотрит не на неё, а в неё. Я подошёл ближе, хотел рассмотреть, а она подняла голову и закричала.

— Испугалась тебя?

— Я тогда выглядел... не очень. Длинные волосы, глаза алые, босиком. Она убежала, а коробочка осталась на скамейке. Я взял её, посмотрел. Там был экран, и на нём — женщина, которая что-то говорила. Я подумал, что это волшебное зеркальце, которое крадёт душу.

— Серьёзно? — я почувствовала, как уголки губ сами собой поднимаются.

— Абсолютно, — он кивнул. — Я решил, что девушка продала свою душу демону за возможность говорить с кем угодно, где угодно. И что теперь её душа живёт в этой коробочке.

— И что ты сделал?

— Положил на место и ушёл. Решил, что не хочу иметь дело с демонами, которые крадут души.

— Но ты сам был демоном.

— Вот именно, — он рассмеялся. — Я боялся сам себя.

Я не сдержалась. Смех вырвался сам собой — тихий, короткий, но настоящий. Я прикрыла рот рукой, но поздно. Внутри что-то дрогнуло — не жар, а лёгкое, тёплое, как солнечный зайчик.

— Ты смеёшься! — Яр смотрел на меня с изумлением. — Ты смеёшься, Алиса!

— Это не смех. Это...

— Что?

— Не знаю, — я опустила руку. — Просто... ты смешно рассказываешь.

— Ты улыбнулась. И засмеялась. Два раза за день.

— Не считай.

— Буду считать. Каждый раз.

Колесо поехало вниз. Я смотрела на него, он — на меня. Внутри было странное чувство — не тепло, не жар, а что-то мягкое, как пух. Я не могла его назвать, но оно было.

В три часа дня мы вышли из парка и пошли к реке. Ветер дул с воды, пахло сыростью, рыбой и свободой. По набережной гуляли люди — мамы с колясками, влюблённые, пенсионеры с хлебом для уток. Чайки кружили над головой, кричали, пикировали за крошками. Яр купил мороженое — пломбир в вафельном стаканчике, мой любимый. Протянул мне.

— Твоё любимое, — сказал. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы сидели на кухне и ты рассказывала про детство.

— Ты запомнил?

— Я запоминаю всё, что ты говоришь.

Я взяла мороженое. Холодный вафельный стаканчик обжигал пальцы. Я лизнула — сладко, тает на языке, пахнет ванилью и чем-то ещё, как из детства, когда мама покупала мне такое же в парке.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я уже улыбалась сегодня. Достаточно.

— Достаточно не бывает, — он откусил своё мороженое — шоколадное. — Я хочу видеть твою улыбку каждый день.

— Не проси невозможного.

— Ты уже сделала невозможное. Ты улыбнулась. Ты засмеялась.

Мы шли по набережной. Я смотрела на воду, на чаек, на отражение облаков в реке. Яр держал меня за руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и я чувствовала их — не умом, а кожей. На минуту я закрыла глаза и представила, что мы обычная пара. Что нет никакого проклятия, никакого Купалы, никакой пустоты внутри. Просто мужчина и женщина, гуляющие по набережной в сентябрьский день.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Я, кажется, начинаю... привыкать к тебе.

— Что? — он остановился.

— Привыкать. К твоему присутствию. К тому, что ты рядом. К тому, что ты варишь кофе по утрам и жаришь яичницу. К тому, что гладишь Кощея и разговариваешь с ним. К тому, что рассказываешь сказки перед сном.

— Это любовь, — сказал он.

— Нет, — я покачала головой. — Я не чувствую любви. Я не знаю, что это. Но мне... не холодно рядом с тобой.

— Не холодно?

— Да. Раньше было холодно. Внутри. Как будто я в Нави. А сейчас — нет.

— Это прогресс, — он улыбнулся. — Огромный прогресс.

— Может быть.

Мы пошли дальше. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Чайки кричали. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди. Я смотрела на закат и думала о том, что красота — это просто картинка, если её не с кем разделить.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдаёшься. За то, что водишь меня на свидания. За то, что терпишь меня.

— Я не терплю, — он сжал мою руку. — Я люблю.

— Даже такую?

— Такую — особенно.

В семь вечера Яр приготовил ужин — макароны с сыром, салат из свежих овощей, чай с мятой. На столе горели свечи — те самые, красные. Я села напротив, смотрела на огонь. Пламя мерцало, отбрасывало тени на стены, пахло воском и уютом.

— Ты зажёг свечи, — заметила.

— Хотел создать атмосферу.

— Атмосфера не нужна. Я всё равно не чувствую.

— Чувствуешь, — он пододвинул мне тарелку. — Просто не признаёшься.

— Я не вру.

— Ты не врёшь. Ты боишься.

Мы ели молча, но молчание было не тяжёлым, а уютным. Как в старые времена, когда мы сидели на этой же кухне и он учился готовить пиццу с ананасами. Я смотрела на него — на его руки, на его лицо, на то, как он улыбается, когда я беру вилку. И внутри что-то шевелилось. Не любовь. Но что-то, что могло ею стать.

— Алиса, — сказал он, когда мы закончили.

— Мм?

— Можно тебя обнять?

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Теперь да. Раньше я делал что хотел. Но теперь ты не демон, а человек. И я не демон, а человек. Мы оба люди.

— Странные люди, — я усмехнулась.

— Самые нормальные.

Я кивнула. Он обнял меня. Тепло, крепко, но не больно. Я положила голову ему на плечо, почувствовала запах дыма и мяты — он не исчез, даже когда он стал человеком. Я закрыла глаза и слушала его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Ты не боишься, что я никогда не оттаю?

— Боюсь, — он погладил меня по спине. — Но я умею ждать. Пятьсот лет — хорошая тренировка.

— А если я оттаю через год? Или через десять?

— Буду ждать десять.

— А если никогда?

— Буду любить тебя такой. Холодной. Это лучше, чем быть одному.

— Ты странный.

— Я нормальный. Это мир странный.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо, но не пусто. Как в комнате, где кто-то только что был — осталось тепло от его присутствия.

В десять часов вечера я легла в кровать. Яр остался в гостиной — он сказал, что хочет почитать, но я знала: он даёт мне пространство. Кощей запрыгнул на подушку, свернулся клубком.

Я заснула быстро — устала за день. Сон пришёл сразу, тяжёлый, но не пустой.

Мне приснился Купальский луг. Трава светилась, цветы мерцали, над головой струилось северное сияние — алое, золотое, зелёное. Я стояла в центре поляны, босиком, в белом платье — не помнила, когда переоделась. Трава щекотала ступни, пахла мёдом и полынью. Яр подошёл сзади, обнял за талию. Я почувствовала его тепло — не жар, а ровное, уютное.

— Потанцуем? — спросил.

— Потанцуем, — ответила.

Мы танцевали. Медленно, плавно, как в ту ночь, когда я впервые почувствовала огонь. Его руки на моей талии, его дыхание на моей щеке, его сердцебиение — ровное, сильное.

— Я люблю тебя, — сказал он во сне.

— Я знаю, — ответила.

Внутри — не пустота, а что-то тёплое. Не любовь, но её обещание.

Я проснулась с улыбкой. Ожог на запястье был белым — чистым, как первый снег. Я провела по нему пальцем — тёплый. И показалось, что он пульсирует — слабо, едва заметно, как второе сердцебиение.

— Ты улыбаешься, — сказал Яр, стоя в дверях. Он уже был одет, в руках — кружка с кофе.

— Мне приснился сон.

— Хороший?

— Да. Мы танцевали на лугу.

— Это не сон, — он подошёл, сел на край кровати. — Это память.

— Может быть.

— Ты улыбаешься, — повторил он. — Третий раз за сутки.

— Привыкаю.

— К чему?

— К тебе.

Он поцеловал меня в лоб. Я не отстранилась. Кощей зевнул и перевернулся на другой бок.

Утром в воскресенье, после завтрака, я спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок — голубой, с белыми снежинками. Рядом лежал второй — розовый, с сердечками. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью.

— Заходи, — сказала, не поднимая головы.

Я вошла в её квартиру. Пахло травами, квасом и кошкой. На столе — заварочный чайник, две кружки, тарелка с пирожками. Я села на табуретку, протянула руку.

— Марфа, посмотрите.

Она отложила спицы, взяла моё запястье. Покрутила, пощупала ожог, повернула к свету. Её пальцы были сухими, тёплыми, в морщинах.

— Белый, — сказала. — Почти белый.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, — она подняла глаза. В них была серьёзность и что-то похожее на гордость. — Белый цвет — чистота. Любовь возвращается. Очищенная, без страха, без примесей.

— А что было золотым?

— Страсть. Желание. Огонь. А теперь — любовь, — она погладила ожог. — Ты оттаиваешь, Алиса. Лёд трескается. Я видела, как ты улыбалась, когда шла по лестнице.

— Я не улыбалась.

— Улыбалась. Я через дверь видела. Уголки губ подняты.

— Это не улыбка. Это...

— Не спорь, — она перебила. — Я кикимора, я вижу больше, чем вы, люди.

— Марфа, — я села на табуретку. — Я боюсь.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что Купала вернётся и снова заберёт.

— Не вернётся. Он дал год. За год ты успеешь окрепнуть.

— А если нет?

— Тогда будем бороться, — Марфа усмехнулась, достала из кармана фартука маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Я уже наготовила травок. От бога не поможет, но от тоски — да. Будешь пить по утрам.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше возвращайся к своему демону.

— Он больше не демон.

— Человек с душой демона, — она поправила косынку. — Это почти то же самое, только без крыльев. Иди. И не забудь про носки — я для двойни вяжу.

Я вышла. Поднялась к себе. Яр сидел на диване, листал книгу — ту самую, с гаданиями.

— Марфа сказала, что белый цвет — это чистота, — сказала я. — Любовь возвращается.

— Я знаю, — он закрыл книгу. — Я чувствую. Ты становишься мягче.

— Я не мягче. Я просто...

— Что?

— Привыкаю.

Он улыбнулся.

— Этого достаточно.