Глава 20. Искра в темноте

В начале сентября, в субботу, в два часа дня, Лена позвонила. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост, когда телефон завибрировал. Её голос ворвался в тишину громким, радостным щебетом: «У меня день рождения! Буду отмечать на даче, с шашлыками, музыкой и бассейном. Ты приезжаешь с Яром. Без отмазок!» Я посмотрела на ожог — он был золотистым, но тусклым. Не пульсировал. Ответила: «Хорошо». Мне было всё равно, куда ехать. Всё равно, с кем. Всё равно, зачем.

Яр стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Услышал разговор.

— Поедем? — спросил.

— Да.

— Ты не рада?

— Я ничего не чувствую. Ты знаешь.

Он вздохнул, подошёл, положил руку мне на плечо. Тёплую, шершавую. Я не отстранилась.

Ехали молча. Водитель включил радио — какая-то попса. Я смотрела в окно на убегающие столбы, на деревья, которые постепенно сменяли многоэтажки. Сентябрьское солнце светило в стекло, слепило глаза, но я не прищурилась. Просто сидела и смотрела. Яр держал меня за руку. Я чувствовала его пальцы — сильные, горячие. Но не отзывалась.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты будешь улыбаться сегодня?

— Зачем?

— Чтобы я видел, что ты ещё жива.

— Я жива. Дышу, ем, хожу.

— Это не жизнь.

— Это моя жизнь сейчас.

Он сжал мою руку сильнее. Я не отдёрнула.

В половине третьего мы приехали в загородный дом. Дом оказался большим, деревянным, из бруса. Пахло смолой, сухой травой и чем-то сладким — скошенной травой, что ли. Стены были тёмными, почти шоколадными, крыша — зелёной. Крыльцо резное, с перилами, на которых висели горшки с петуньями. Большая веранда с качелями, мангал во дворе, бассейн — надувной, но большой, голубой, плескалась вода. Гостей было много: человек пятнадцать, в основном Ленины коллеги по маркетингу, пара соседей, Ваня-бармен в роли хозяина — он бегал с подносом, улыбался, разливал шампанское.

Яр пришёл со мной. В джинсах, белой рубашке с закатанными рукавами, босиком — обувь он снял у крыльца, оставив на дощатом полу. Волосы распущены, ветер шевелил пряди. Красивый — я понимала это умом. Как понимают, что картина в музее красива. Но не чувствовала.

Лена встретила нас у входа. На ней было ярко-жёлтое платье, волосы выкрашены в сиреневый (новый оттенок — «космическая орхидея»), в руках бокал с шампанским. Серьги-ананасы качались при каждом движении.

— Вы похожи на пару с обложки глянца, — сказала она, оглядывая нас.

— Мы просто друзья, — ответила я.

— Конечно-конечно, — она подмигнула, чмокнула меня в щёку. — Проходите. Шашлык через полчаса. Ваня мариновал мясо по своему секретному рецепту.

Я прошла на террасу. Села в плетёное кресло — оно скрипнуло подо мной. Рядом стоял столик с вазой полевых цветов. Ко мне подошёл Яр, принёс чашку кофе.

— Твой любимый, с корицей, — сказал он.

— Спасибо.

— Скажи это так, будто правда.

— Спасибо, — повторила ровным голосом.

Он вздохнул и ушёл к мангалу.

Я сидела на террасе, пила кофе. Горьковатый, с корицей, тёплый. Я чувствовала вкус — умом. Но не получала удовольствия. Ко мне подходили, здоровались, спрашивали, как дела. Я отвечала односложно, вежливо, без интонаций. Кто-то из коллег Лены — девушка с короткой стрижкой и большими очками — спросила:

— Алиса, ты какая-то задумчивая. Всё в порядке?

— В порядке. Просто устала.

— Отдохни. Праздник же.

Я кивнула. Она отошла. Я осталась одна, смотрела на дым от мангала, который поднимался вверх, растворяясь в голубом небе.

В половине четвёртого калитка скрипнула, как усталая старуха. Вошла девушка. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами — они блестели на солнце, будто покрытые лаком. Губы накачанные, ярко-розовые. Ресницы наращённые, длинные, как у куклы. На ней было короткое красное платье, облегающее фигуру, и туфли на шпильках — для дачи странный выбор, каблуки проваливались в траву.

Лена встретила её у крыльца, обнялась.

— Настя! Это моя коллега из нового отдела. Алиса, знакомься.

Настя посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по чёрному свитеру, по кроссовкам. Улыбнулась — губы растянулись в идеальную линию.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила.

Она перевела взгляд на Яра. Задержалась дольше, чем следовало. Я заметила, как она поправила волосы, как выпрямила спину.

— А это кто? — спросила, кивая в его сторону.

— Мой друг, — ответила я. — Яр.

— Очень интересный друг, — она улыбнулась и направилась к мангалу, покачивая бёдрами.

Я сидела в кресле, смотрела. Настя стояла рядом с Яром, кокетливо наклоняла голову, касалась его локтя, смеялась — громко, неестественно, как актриса в дешёвом сериале. Она взяла его за руку, рассматривала ладонь.

— У тебя мозоли, — сказала она. — Ты работаешь физически?

— Был курьером. Сейчас ищу работу.

— Курьером? — она удивилась, но быстро взяла себя в руки. — А выглядишь... не как курьер.

— Как кто?

— Как модель. Или актёр. У тебя лицо с характером.

— Спасибо, — он улыбнулся. Улыбка была вежливой, но я заметила — он посмотрел на меня, проверяя реакцию.

Я сидела с каменным лицом. Ничего. Внутри — пустота. Как в выключенном телевизоре. Но где-то глубоко, там, где когда-то была любовь, начало что-то шевелиться. Сначала едва заметно — как ветерок в безветренный день. Я не придала этому значения.

— Настя, принеси, пожалуйста, соус из кухни, — попросил Яр.

— Конечно! — она упорхнула, виляя бёдрами.

Он подошёл ко мне, сел на подлокотник кресла.

— Ты не ревнуешь? — спросил тихо.

— Нет.

— Совсем? Она почти лежит на мне.

— Она симпатичная, — ответила я, глядя вдаль. — Вы бы составили хорошую пару. У вас обоих яркая внешность.

— Алиса, — он вздохнул. — Я пытаюсь тебя разбудить. Задеть. Чтобы ты хоть что-то почувствовала.

— Не надо. Мёртвых не будят.

— Ты не мёртвая. Ты спящая. Замороженная.

— Какая разница?

Он покачал головой, вернулся к мангалу.

В половине пятого Лена включила музыку. Из динамиков полилась медленная песня — что-то про любовь и расставание, с надрывным женским вокалом и переливами синтезатора. Заиграла. Настя тут же подошла к Яру, взяла его за руку.

— Потанцуем? — спросила, глядя снизу вверх.

— Давай, — он посмотрел на меня. Я отвела взгляд.

Они вышли на середину террасы. Настя положила руки ему на плечи, он — ей на талию. Пальцы его легли на тонкую ткань красного платья. Они двигались медленно, в такт музыке, покачиваясь. Настя прижималась всё ближе, её волосы касались его щеки. Она что-то шептала ему на ухо, смеялась, и он улыбался в ответ.

Я смотрела. Внутри — пустота. Но вдруг — что-то шевельнулось. Сначала едва заметно, как ветерок в безветренный день. Потом сильнее. Где-то в груди, под рёбрами, разлилось тепло — не то, которое от любви, а другое, острое, как привкус крови во рту. Тело стало горячим — в груди, в животе, в кончиках пальцев. Кулаки сжались сами собой. Ладони вспотели. Я сжимала подлокотники кресла так, что ногти впивались в дерево. Ожог на запястье начал пульсировать — сначала слабо, потом сильнее, в такт сердцу.

— Алиса? — Лена подошла, села рядом. — Ты в порядке? У тебя лицо красное.

— Жарко, — выдавила.

— На улице +20.

— Мне жарко.

— Ты смотришь на Яра. И на Настю.

— Я смотрю на всех.

— Нет, ты смотришь только на них. И кулаки сжимаешь.

Я перевела взгляд на свои руки — костяшки побелели. Я не замечала, когда это случилось. Внутри поднималась волна — горячая, тягучая, как лава. Я не могла её назвать. Не могла понять. Но тело знало.

— Отпусти, — сказала Лена, погладила меня по руке. — Не надо ломать мебель.

Я разжала пальцы. Но внутри — буря. Я не понимала, что это. Не могла назвать. Но тело горело.

Яр и Настя танцевали. Его рука скользнула ниже по её спине — почти на поясницу. Она прижалась ещё ближе, положила голову ему на плечо. Он что-то шепнул, и она засмеялась — высоким, кокетливым смехом.

И внутри что-то оборвалось. Не струна — цепь. Я встала. Кресло скрипнуло, отъехало назад. Я подошла к ним. Схватила Яра за руку — резко, сильно. Оттащила от Насти. Она охнула, потеряла равновесие, но удержалась на каблуках.

— Алиса, что... — начал Яр.

Я поцеловала его. Прямо при всех. В губы. Страстно, жадно, как в ту ночь, когда мы танцевали на Купальском лугу. Как тогда, когда он впервые пришёл ко мне в спальню. Я чувствовала его губы — тёплые, мягкие, пахнущие дымом и мятой. Мои руки вцепились в его плечи, в рубашку, в волосы. Он замер на секунду — я чувствовала, как его тело напряглось — потом ответил. Обнял за талию, притянул ближе.

Настя охнула и отошла. Гости зааплодировали. Кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, стоя на крыльце.

Я отстранилась. Дышала тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Ожог на запястье пульсировал — сильно, ярко, золотым. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое. Но это было живое.

— Ты... ты почувствовала? — спросил Яр, глядя в глаза.

— Я не знаю, что это было, — выдохнула, не отводя взгляда. — Просто... не трогай её. Не смей. Не при мне.

— Это ревность, — сказал он.

— Это не ревность. Это...

— Что?

— Не знаю. Но не трогай. Не хочу, чтобы ты прикасался к другим. Не хочу, чтобы ты улыбался другим. Не хочу, чтобы ты смотрел на других.

— Это и есть ревность, Алиса.

— Замолчи.

Мы стояли посреди террасы, тяжело дыша. Лена подошла, взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Отойдём.

Она отвела меня в сторону, к качелям. Я села, обхватила колени руками. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое.

— Алиса, — сказала Лена, садясь рядом. — Ты ревновала. Это эмоция. Самая сильная. Значит, чувства не умерли, они заблокированы. Но они есть.

— Не говори ерунды.

— Я не говорю. Я констатирую факт. Ты только что оттащила его от другой женщины и поцеловала при всех. Это не поведение робота. У роботов нет ревности.

— У меня был инстинкт. Как у животного, которое охраняет свою территорию.

— Алиса, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Животные не целуются. Они кусаются.

Я промолчала. Ожог пульсировал. Я провела по нему пальцем — горячий, живой.

— Поехали домой, — сказала Яру, который стоял у мангала и смотрел на меня.

— Хорошо.

В шесть вечера ехали в такси молча. Водитель — молчаливый мужчина в кепке — включил радио. Играла та же песня, что и на дне рождения. Я смотрела в окно на убегающие огни, на лес, который темнел. Яр — на меня. Иногда я чувствовала его взгляд — тяжёлый, вопросительный.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты почувствовала ревность. Или собственничество. Это чувство. Настоящее.

— Это инстинкт. Как у собак.

— У собак нет ревности. У собак есть инстинкт размножения и защиты территории. А ревность — это человеческое. Сложное. С примесью страха потери.

— Я не человек. Я пустота.

— Ты — человек, который только что при всех меня поцеловал. Так, как не целовала даже до проклятия.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, — он взял меня за руку. — Ты вцепилась в меня, как будто боялась, что я исчезну.

— Я не боялась. Я...

— Что?

— Не знаю. Не хотела, чтобы она тебя трогала.

— Это и есть ревность.

— Может быть.

Он сжал мои пальцы. Я не отняла.

Вечером, в девять, я не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок, на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Ожог на запястье светился золотом — не бледным, как днём, а ярким, пульсирующим. Я провела по нему пальцем — горячий.

— Ты не спишь? — раздался голос Яра из-за стены.

— Нет.

— Я тоже. Думаю о тебе.

— О чём именно?

— О том, как ты меня поцеловала. Как смотрела. Как дрожала.

— Я не дрожала.

— Дрожала. Я чувствовал.

Тишина. Потом я встала. Накинула халат — тот самый, махровый, розовый. Прошла в гостиную.

Он сидел на диване, обхватив колени руками. В темноте его глаза блестели — карие, человеческие, с золотыми искрами. Кощей спал у него на коленях.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Попробуй ещё раз.

— Что попробовать?

— Разбудить меня. Разморозить.

Он осторожно переложил кота на подушку, поднялся. Подошёл. Взял меня за лицо руками — ладони горячие, шершавые.

— Ты уверена?

— Нет. Но попробуй.

Он поцеловал меня. Нежно, медленно, как в Нави. Без напора, без требований. Я отвечала — не страстно, но и не равнодушно. Просто двигалась за ним. Чувствовала его губы, его дыхание.

— Идём в спальню, — шепнул он.

— Идём.

Он зажёг свечи — те самые, красные. Я не спрашивала, где он их взял. Наверное, Марфа дала. Мы раздели друг друга — медленно, не торопясь. Я чувствовала его руки на своей коже: скользят по плечам, по спине, по животу. Его губы на шее — горячие, влажные. Его дыхание — прерывистое, частое.

Тело отзывалось — жар разливался по груди, мурашки бежали по рукам, пульсация внизу живота становилась всё сильнее. Я закрыла глаза, пытаясь поймать ту искру, которая была раньше. Но внутри — пустота. Как в колодце, из которого выкачали воду.

— Алиса, — прошептал он.

— Не говори ничего.

Он вошёл в меня. Медленно, бережно, глядя в глаза. Я смотрела в его — карие, с золотыми крапинками. И ждала.

Ничего.

Тело чувствовало — прикосновения, давление, ритм. Но сердце молчало. Ни любви, ни страсти, ни той искры, которая была раньше. Просто механика.

— Стоп, — сказала.

Он замер.

— Стоп, — повторила. — Я ничего не чувствую. Только тело. Только кожу. Но это не любовь.

— А что?

— Механика. Физиология. Рефлексы. Как у манекена.

— Алиса...

— Не надо, — я отстранилась, натянула одеяло до подбородка. — Я думала, получится. Думала, что после ревности что-то сдвинется. Но нет.

Он лёг рядом, обнял. Я не оттолкнула.

— Мы попробуем ещё раз, — сказал он в темноту.

— Зачем?

— Затем, что рано или поздно лёд растает. Ты уже ревновала. Это первый шаг.

— А если нет? Если я навсегда останусь такой?

— Тогда я буду любить тебя просто так. Без ответа.

— Это глупо.

— Это любовь. Она всегда глупая. И всегда безусловная.

Я закрыла глаза. Он гладил меня по спине — медленно, круговыми движениями. И я заснула — впервые за долгое время без снов, но с ощущением, что внутри, где-то глубоко, теплится что-то. Не искра, но уголёк. Тлеющий, почти потухший.

Утром в воскресенье проснулась от того, что Кощей сидел на моей груди и требовал завтрак. Яр уже не было рядом — слышала, как он гремит посудой на кухне, как шипит масло на сковороде.

Встала. Подошла к зеркалу. Ожог на запястье светился золотом — ярко, как в первые дни. Я провела по нему пальцем — горячий, живой. Пульсировал в такт сердцу.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует сильнее.

На кухне Яр жарил яичницу. На столе — кофе с корицей, тосты, масло. Увидел меня, улыбнулся.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Ты спала нормально. Не ворочалась.

— Да.

— Я рад.

— Яр, — сказала, садясь за стол.

— Мм?

— Прости за вчерашнее.

— За что?

— Что остановилась. Что не смогла.

— Не извиняйся. Ты не виновата. Никто не виноват. Кроме Купалы.

— Я знаю. Но всё равно.

Он поставил передо мной тарелку, сел напротив.

— Ты почувствовала ревность. Это уже что-то.

— Это не ревность. Это...

— Что?

— Не знаю. Но не ревность.

— Как назовёшь — не важно. Важно, что ты почувствовала. Твоё тело отреагировало. Ожог засветился. Это прогресс.

Я промолчала. Откусила кусочек яичницы. Желток жидкий, тёплый — вкусно. Но без удовольствия.

Телефон завибрировал. Лена. Я приняла вызов.

— Алиса! Ты вчера уехала, даже не попрощалась! Ваня расстроился, что не успел дать тебе с собой шашлык.

— Извини. Я устала.

— Ничего. Ты как?

— Нормально.

— А с Яром?

— Тоже нормально.

— Ты его поцеловала при всех! Я такого от тебя не ожидала.

— Я сама от себя не ожидала.

— Это ревность, Алиса. Чистая ревность. Ты боялась его потерять.

— Я не боялась. Я просто...

— Что?

— Не знаю. Не хотела, чтобы она его трогала.

— Это и есть ревность! Ты видела, что он с другой — и сработал инстинкт.

— Может быть.

— Значит, чувства не умерли. Они заблокированы. Но они есть.

— Ты уже говорила.

— Повторю. Потому что это важно. Алиса, ты оживаешь. По чуть-чуть, но оживаешь.

— Спасибо, Лена.

— Держись. Я верю в тебя.

Она отключилась. Я положила телефон на стол.

— Лена говорит, что я ревновала, — сказала Яру.

— А ты что думаешь?

— Не знаю. Я думала, что ничего не чувствую. Но когда она танцевала с тобой... внутри что-то случилось.

— Это и есть чувство.

— Может быть.

Он взял мою руку, провёл пальцем по ожогу.

— Он ярче, чем вчера, — сказал.

— Знаю.

— Ты становишься живой, Алиса. Медленно, но становишься.

Я посмотрела на ожог, на его золотой свет. Потом на Яра. В его глазах была надежда. Такая живая, такая яркая, что мне стало... нет, не тепло. Но что-то дрогнуло. Где-то глубоко, там, где была пустота, как будто кто-то бросил ещё один камешек.

— Может быть, — сказала.