Глава 19. Жизнь после. Попытки заново

Август тянулся медленно, как патока, как бесконечная лента конвейера. Жара стояла такая, что асфальт плавился, воздух дрожал над крышами, а Кощей разваливался на подоконнике и даже не открывал глаза — только изредка вздыхал и переворачивался на другой бок. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост для кофейни «Кофе и точка» (той самой, маленькой, на окраине). Пальцы бегали по клавишам быстро, ровно, без запинки. Но без души. Текст выходил правильным, продающим, грамотным — и мёртвым.

Яр вернулся с утренней доставки, скинул куртку на вешалку, прошёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как включает чайник, как напевает что-то под нос — тихо, будто боялся побеспокоить. Потом запахло жареным луком — он решил приготовить суп.

— Алиса, — позвал из кухни.

— Мм?

— Я взял билеты в кино.

— Зачем?

— Чтобы ты вышла из дома.

— Я выхожу. В магазин. Раз в три дня.

— Это не считается.

— Считается. Я дышу свежим воздухом.

— Свежий воздух в магазине? Там очередь и запах колбасы.

— Ты придираешься.

Он подошёл, встал за моей спиной, положил руки на плечи. Пальцы тёплые, слегка шершавые от работы. Я не отодвинулась, но и не обернулась.

— Пожалуйста, — сказал тихо. — Один раз. Ради меня.

— Хорошо, — ответила, потому что не видела смысла отказываться.

В середине августа мы пошли в кино. Зал был почти пустым — какой-то французский фильм, мелодрама, которую крутили вторым экраном. Пахло попкорном, пылью и дешёвым освежителем воздуха. Яр купил билеты на последний ряд, взял два стакана колы и большую порцию солёного попкорна.

— Ты любишь французское кино, — сказал он, протягивая мне стакан. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы смотрели «Амели».

— Я помню.

Мы сели. Фильм начался: женщина в красном платье бежала по набережной, за ней мужчина с гитарой. Красивая картинка, хорошая музыка, плавные движения камеры. Я смотрела на экран, но мысли были пустыми. Умом я понимала — это хорошо. Но внутри — тишина. Как в заброшенном театре, где когда-то играли спектакли, а теперь только пыль и пустые кресла.

Через полчася я заснула. Голова упала на плечо Яру, и я провалилась в тяжёлую пустоту без снов. Ничего не снилось — ни огненных цветов, ни Калинова моста, ни девочки в белом платье. Очнулась, когда зажёгся свет и заиграла громкая музыка.

— Фильм кончился? — спросила, протирая глаза.

— Да, — он посмотрел на меня. — Ты спала. Всю вторую половину.

— Устала.

— Ты всегда устаёшь.

— Это последствия проклятия. Организм тратит энергию на поддержание пустоты.

— Откуда ты знаешь?

— Марфа сказала.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Мы вышли из кинотеатра. На улице было жарко, пахло бензином, жареными семечками и пылью. Солнце слепило глаза. Я щурилась, но внутри по-прежнему ничего не отзывалось — ни раздражения от жары, ни удовольствия от солнечного света. Просто температура: плюс тридцать, яснo, сухо.

— Понравилось? — спросил он.

— Да.

— Что именно?

— Яр, не надо.

— Не надо что?

— Проверять меня. Я помню, что было в фильме. Женщина бежала по набережной, мужчина играл на гитаре. Потом они поссорились, потом помирились. В конце они поцеловались на фоне Эйфелевой башни. А потом пошёл дождь.

— Ты смотрела?

— Я слышала. Пока не заснула.

Он вздохнул, взял меня за руку. Я не отняла. Его ладонь была горячей, и я фиксировала это как факт: температура тела повышена, возможно, из-за волнения. Но не чувствовала.

В конце августа Яр заказал столик в итальянском ресторане — том самом, где мы были в первую неделю. Красные скатерти, свечи в стеклянных подсвечниках, живая музыка — пианист играл что-то джазовое. Пахло чесноком, базиликом, дорогим вином и ещё чем-то сладким — ванилью, что ли. Я смотрела на свечи и понимала: огонь красивый, плавный, успокаивающий. Но внутри — ни тепла, ни уюта. Как будто смотрю на картинку в журнале.

— Я помню, тебе нравится паста с морепродуктами, — сказал он, открывая меню.

— Да.

— И ты любишь тирамису.

— Любила.

— Любишь.

Официант принёс меню в кожаном переплёте. Я открыла, пролистала, заказала бизнес-ланч. Суп-пюре из тыквы, греческий салат, куриное филе с овощами, компот из сухофруктов.

— Бизнес-ланч? — Яр поднял бровь. — В ресторане?

— Это дешевле.

— Я плачу.

— Не надо тратить деньги. У тебя работа курьером, ты присылаешь мне квитанции за аренду велосипеда.

— У меня есть сбережения, — он улыбнулся. — Марфа научила меня копить.

— Какие сбережения? Ты был демоном пятьсот лет.

— Она дала мне мешок серебряных монет. Сказала, что это моя зарплата за пятьсот лет. За вычетом налогов.

— Марфа — кикимора. Она могла дать тебе фальшивки.

— Она дала настоящие. Я проверил у ювелира.

— Зачем ты пошёл к ювелиру?

— Чтобы убедиться, что смогу тебя прокормить.

— Я не нуждаюсь в пропитании. У меня есть свои деньги.

— Алиса, — он положил меню. — Дай мне хотя бы попытаться.

— Хорошо, — ответила, потому что спорить не хотелось. Спор — это эмоция, а у меня их не было.

Официант принёс бизнес-ланч. Я съела всё — без удовольствия, но аккуратно, не оставляя крошек. Суп был тёплым, салат свежим, курица суховатой. Яр заказал пасту с морепродуктами и тирамису. Ел медленно, иногда поглядывал на меня.

— Ты не хочешь попробовать? — спросил, протягивая вилку с кусочком тирамису.

— Нет.

— Один раз.

— Я не чувствую вкуса.

— Ты чувствуешь. Просто не получаешь удовольствия.

— Это одно и то же. Как смотреть на картину в чёрно-белом цвете.

Он убрал вилку. Мы доели молча. Я смотрела на свечи, на пианиста, который играл что-то грустное, на пары за соседними столиками. Они смеялись, держались за руки, целовались. Я понимала — они счастливы. Но не чувствовала. Как будто смотрела документальный фильм о жизни других людей.

— Пойдём, — сказала.

— Хорошо.

В начале сентября Яр сказал утром: «Я хочу показать тебе кое-что». Он стоял у двери, уже одетый, в джинсах и белой футболке. Волосы собраны в хвост.

— Что?

— Сюрприз. Надень кроссовки.

Он привёл меня в парк аттракционов. Качели, карусели, тир, палатки с сахарной ватой и надувными шариками. Дети бегали, визжали, родители фотографировали на телефоны. Пахло попкорном, карамелью и бензином от генераторов.

Яр взял билеты на колесо обозрения. Две кабинки — красная и синяя — медленно кружились в воздухе.

— Ты боишься высоты, — сказал он. — Но ты говорила, что хочешь посмотреть на город сверху. В ту ночь, когда мы пили вино на кухне.

— Говорила. Когда чувствовала.

— Сегодня почувствуешь.

Мы сели в кабинку. Колесо медленно поехало вверх. Я смотрела на город — крыши, шпили высоток, река, пробки на Садовом кольце. Красиво. Умом — красиво. Но внутри — тишина. Ветер задувал в открытое окно, трепал волосы, но я не чувствовала ни свежести, ни свободы. Просто движение воздуха.

— Нравится? — спросил Яр.

— Да.

— Ты улыбнулась?

— Нет. Я смотрю на часы.

— Зачем?

— Через пять минут сеанс закончится. Надо успеть на закат.

— Алиса, — он взял меня за плечи, повернул к себе. — Ты здесь. Со мной. Мы на колесе обозрения. Это должно быть романтично. Ты когда-то мечтала об этом.

— Мечтала. Но мечты кончились.

— Мечты не кончаются. Они засыпают.

— И не просыпаются.

Он отпустил меня. Колесо остановилось, мы вышли. Яр купил сахарную вату — розовую, пушистую, намотанную на палочку. Протянул мне.

— Попробуй.

— Зачем?

— Затем, что это вкусно. Ты любила сахарную вату. Рассказывала, как в детстве бегала с ней по парку.

Я взяла, откусила. Сахарная вата таяла на языке, сладкая, воздушная, оставляя липкие следы на пальцах. Я понимала — вкусно. Но не чувствовала. Язык фиксировал сахар, но мозг не выдавал сигнал удовольствия.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я не улыбаюсь.

— Раньше улыбалась. У тебя была ямочка на левой щеке.

— Раньше я была другой. Живой.

Мы пошли домой. Яр молчал, я — тоже. Только ветер шумел в кронах деревьев. Я заметила, что Кощей, который обычно сидел на подоконнике, перебрался на спинку дивана поближе к Яру. Кот редко менял свои привычки. Может, чувствовал, что я стала холодной, и искал тепло у него.

В продуктовом магазине, когда мы зашли за гречкой, случилась попытка зажечь ревность. Я брала с полки пакет в прозрачной упаковке, Яр стоял у прилавка с мясом. Продавщица — молодая, симпатичная, с длинными наращенными ресницами и ярко-красной помадой — улыбнулась ему.

— Мужчина, вам помочь?

— Да, — он улыбнулся в ответ, наклонился к прилавку. — Посоветуйте, какое мясо лучше для романтического ужина.

— Для ужина при свечах? — она покраснела, поправила волосы.

— Да. Для девушки. Хочу произвести впечатление.

— Телятина. Нежная, сочная. Вот этот кусок, — она указала на мраморный кусок мяса. — Если хотите, я заверну в подарочную бумагу.

— Вы разбираетесь, — он наклонился ещё ближе. — Как вас зовут?

— Лена.

— Красивое имя. У моей девушки подругу зовут Лена.

— О, у вас есть девушка? — она смутилась, но улыбка не сошла с лица.

— Есть, — он посмотрел на меня. — Она стоит вон там, выбирает гречку.

Продавщица перевела взгляд на меня. Я стояла с пакетом гречки в руке, смотрела на них. Внутри — ничего. Ни ревности, ни злости, ни обиды. Как в пустой комнате. Я даже проверила своё состояние: пульс ровный, дыхание спокойное, ладони сухие.

— Алиса, ты не ревнуешь? — крикнул Яр.

— Нет.

— Совсем?

— Она симпатичная, — сказала я, подходя ближе. — Тебе стоит с ней познакомиться поближе. Может, она сможет тебя сделать счастливым. Я — не могу.

Яр замер. Продавщица переводила взгляд с него на меня.

— Она — моя девушка, — сказал Яр. — У неё проблемы с чувствами.

— Ой, — продавщица смутилась, отступила на шаг. — Извините, я не знала.

— Ничего страшного, — ответила я. — У меня нет чувств, поэтому я не обижаюсь. Заверните телятину, пожалуйста. Он заплатит.

Мы вышли из магазина. Яр шёл впереди, быстро, сжав кулаки. Пакет с мясом болтался в его руке. Я — за ним, с пакетом гречки и пачкой печенья.

— Зачем ты это сказала? — спросил он, оборачиваясь.

— Что?

— Что мне стоит с ней познакомиться. Что она может сделать меня счастливым.

— Это правда. Ты заслуживаешь счастья. Ты — хороший человек. Или был демоном. Не важно.

— Моё счастье — ты.

— Я не могу сделать тебя счастливым. Я пустая. Как эта гречка.

— Ты не пустая. Ты просто замороженная. Как телятина в морозилке.

— Какая разница? Телятину можно разморозить. А меня — нет.

Он не ответил. Мы дошли до дома молча. Кощей встретил нас у двери, потёрся об ноги Яра, потом посмотрел на меня и отвернулся.

Однажды Марфа протянула мне кружку с мутным отваром. Пахло полынью, мятой, чем-то сладким — мёдом, что ли, и ещё чем-то горьким, как кора дуба.

— Что это?

— Сбор для пробуждения сердца. Бабкин рецепт. Травы собирала в полнолуние, заваривала на купальской росе.

— Твоя бабка — кикимора.

— И что? Кикиморы тоже умеют лечить. Моя бабка, царство ей небесное, заговорами опухоли выводила.

Я взяла кружку, отхлебнула. Горько, терпко, на языке осталось жжение, как от перца. Внутри разлилось тепло — не то, которое от любви, а искусственное, травяное.

— Ну? — спросила Марфа, глядя поверх очков.

— Ничего.

— Пей дальше. Курс — месяц. Каждое утро натощак.

— А если не поможет?

— Тогда будешь пить два месяца.

Я допила. Поставила кружку на стол. Марфа смотрела на меня с жалостью.

— Ты хоть что-то чувствуешь?

— Нет.

— А он? — она кивнула в сторону гостиной, где Яр возился с котом, пытаясь надеть на него игрушечный бантик.

— Он страдает. Я это вижу.

— Но не чувствуешь.

— Да. Как будто смотрю кино про чужую жизнь.

— Это пройдёт, — она погладила меня по руке, сухими тёплыми пальцами. — Любовь сильнее магии. Ты сама это говорила. Там, на Лысой горе.

— Я ошибалась.

— Не ошиблась. Просто время не пришло. Сердце оттаивает медленно.

Я вышла от Марфы. На лестничной клетке пахло травами и старым деревом. Поднялась к себе, села на диван. Яр смотрел телевизор — какое-то кулинарное шоу, где ведущий жарил стейк.

— Марфа дала травы, — сказала.

— Поможет?

— Не знаю. Она сказала пить месяц.

— Надейся.

— Я не умею надеяться. Я не чувствую.

— Тогда просто пей. Механически.

— Как я всё делаю.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Его глаза были влажными, но я не могла понять — от усталости или от слёз.

Ночью я проснулась от тихого звука. Сначала не поняла — что это? Скрип половиц? Шум за окном? Потом услышала: Яр плакал. Не всхлипывал, не рыдал, а тихо, по-детски, уткнувшись лицом в подушку, чтобы я не слышала. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые следы на наволочке.

Я встала, прошла в гостиную. Он спал на диване, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Во сне его лицо было таким беззащитным, что внутри... внутри ничего не дрогнуло. Пустота. Но я села рядом на край дивана, протянула руку и начала гладить его по голове. Волосы мягкие, тёплые, пахнут мятой — тем самым шампунем, который он нашёл в моей ванной. Движения были машинальными — я сама не понимала, зачем это делаю.

— Всё хорошо, — прошептала. — Я здесь.

Он затих, перестал плакать, только вздохнул глубоко и прижался щекой к моей ладони. Я стояла ещё несколько минут, потом вернулась в спальню. Кощей смотрел на меня зелеными глазами.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я не знаю, зачем это сделала.

Кот моргнул.

Утром Яр проснулся раньше меня. Я вышла на кухню — он уже жарил яичницу, пахло маслом, кофе и свежим хлебом. Он стоял спиной, но когда я вошла, обернулся.

— Доброе утро, — сказал.

— Доброе.

— Ты меня гладила.

— Что? — я села за стол, взяла кружку с кофе.

— Ночью. Я проснулся на секунду. Ты сидела рядом и гладила меня по голове.

— Не помню.

— Ты не помнишь?

— Я спала. Мне приснилось что-то.

— Что?

— Не помню. Обрывки.

— Ты не спала. Ты была в гостиной. Я чувствовал твою руку.

— Я ходила в туалет. Наверное, зашла к тебе случайно.

— Врать не умеешь, — он улыбнулся, перевернул яичницу. — Но ты меня гладила. Это прогресс.

— Никакой прогресс. Просто рефлекс. Как чихнуть.

— Алиса, — он сел напротив, пододвинул тарелку. — Посмотри на своё запястье.

Я посмотрела. Ожог, который был серым, стал золотистым. Не ярким, как раньше, а бледным, едва заметным, как луч солнца сквозь тучи. Но золотым.

— Что это? — спросила, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось.

— Ты почувствовала что-то ночью. Может, не осознала. Но почувствовала.

— Я ничего не чувствовала.

— Тогда почему ожог изменил цвет?

— Не знаю. Совпадение.

— Совпадений не бывает. Марфа говорит, ожог — это зеркало души.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Я сжала губы. На секунду — всего на секунду — внутри что-то шевельнулось. Не тепло, не радость, а что-то другое. Тревога? Беспокойство? Раздражение? Я nie могла определить. Но это было нечто. Я заметила, что Кощей, который последние дни сидел на спинке дивана ближе к Яру, сегодня утром устроился у моих ног. Маленький шаг. Или случайность.

— Ты видишь? — спросил Яр.

— Что?

— Твоё лицо изменилось. Ты о чём-то думаешь. Ты что-то чувствуешь.

— Ничего я не чувствую.

— Ты чувствуешь раздражение. На себя. На то, что я прав.

— Нет.

— Да. Ты злишься. Я вижу по глазам. Они стали зеленее.

— Мои глаза всегда зелёные.

— Но сейчас — ярче.

Я отвернулась. Ожог на запястье блеснул золотом. Я погладила его пальцем — он был тёплым. Не горячим, как раньше, а просто тёплым. Как живой.

Через некоторое время пришла Лена — с коробкой пирожных (заварные, с кремом) и бутылкой шампанского. Волосы у неё были теперь не розовые, а сиреневые — новый цвет, «под настроение». Она влетела в прихожую, скинула босоножки, чмокнула меня в щёку.

— Мы съезжаемся! — объявила, плюхаясь на диван.

— С кем? — спросила, хотя знала.

— С Ваней! Барменом из караоке. Помнишь? Рыжий, веснушчатый, ямочка на подбородке. Мы теперь живём вместе в двушке на окраине.

— Помню.

— Он такой классный! Готовит завтраки, дарит цветы, убирает за собой. И в постели — огонь, — она подмигнула. — Ты бы видела, как он...

— Лена, — остановила её. — Я рада за вас.

— Скажи это так, будто правда.

— Я рада за вас, — повторила ровным голосом.

— Вот это уже лучше. Но всё равно как робот. Как Siri.

Она рассказывала про новую квартиру — светлую, с балконом и видом на парк, про ремонт — они сами клеили обоī, про то, как Ваня учится играть на гитаре и по ночам поёт под окнами соседей. Я слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Умом я понимала — она счастлива. И внутри, где-то глубоко, ёкнуло. Слабо, едва заметно. Как маленький камешек, упавший в колодец, который считался сухим.

— Алиса? — Лена посмотрела на меня. — Ты улыбнулась?

— Нет.

— Уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

— Не показалось. Ты завидуешь моему счастью?

— Я не завидую. Я не чувствую.

— Но что-то ты чувствуешь, — она взяла меня за руку, посмотрела на ожог. — Он снова золотой.

— Это не ожог. Это просто рисунок.

— Это твоё сердце, Алиса. Оно начинает оттаивать. Лёд трескается.

Я выдернула руку. Лена вздохнула, но не обиделась.

— Мы с Ваней приглашаем тебя на новоселье. Через две недели. Придёшь?

— Приду.

— С Яром?

— С ним.

— Хорошо, — она чмокнула меня в щёку. — Ты справишься. Я верю.

Она ушла. Я осталась одна. Посмотрела на ожог — золотой, бледный, но золотой. Провела пальцем — тёплый.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует. Один раз, слабо, едва заметно. Я замерла, прислушиваясь к себе. Внутри — тишина. Но тишина была не такой, как раньше. Не мёртвой. А затаившейся. Как перед бурей.