Глава 18. Договор расторгнут, но цена высока

В восемь утра понедельника я проснулась от будильника. Ровно в восемь. Как всегда. Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и даже не вздрогнул. Я села на кровати, посмотрела на свои руки — бледные, спокойные, никакой дрожи. Ожог на запястье был серым, как пепел, как зимнее небо. Я провела по нему пальцем — ничего. Ни тепла, ни боли, ни пульсации. Просто рисунок на коже. Как татуировка, которую сделали по ошибке и теперь не могут свести.

Я встала. Ноги слушались, голова была ясной. Слишком ясной. Как будто из неё вымели все лишние мысли — и все чувства заодно. Я пошла в ванную. Холодная вода, зубная щётка с мятной пастой, расчёска. Провела щёткой по зубам — механически, без ощущения свежести. Посмотрела в зеркало — на меня смотрела чужая женщина. Глаза пустые, как у куклы. Губы сжаты в тонкую линию. Ни тени улыбки, ни тени грусти. Я не помнила, когда в последний раз улыбалась. Наверное, до той ночи. До того, как Купала щёлкнул пальцами.

— Алиса? — раздался голос из-за двери. Яр.

— Да.

— Завтрак готов.

— Иду.

Я оделась — джинсы, чёрная водолазка с высоким воротом, чтобы не видеть следы от засосов (они уже давно прошли, но привычка осталась). Кощей проводил меня до кухни, но не потёрся об ноги — просто сел на пороге и смотрел. Его зелёные глаза следили за мной с каким-то укором, будто он знал, что я потеряла что-то важное, и не понимал, почему я не пытаюсь это найти.

Яр стоял у плиты, в фартуке «Люблю котиков». На тарелке — яичница с помидорами, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. Всё как он делал раньше. Пахло маслом, хлебом, цитрусами. Я села за стол, посмотрела на еду. Красиво. Вкусно. Но для меня — просто набор питательных веществ.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я взяла вилку. — Спасибо.

— Ты не спрашиваешь, как я спал.

— Как ты спал?

— Плохо. Мне снилась Навь.

— Жаль.

Я начала есть. Яичница была вкусной — я это понимала умом, но не чувствовала. Желток жидкий, помидоры сладковатые, тосты хрустят на зубах. Просто еда. Просто топливо для организма. Я жевала, глотала, запивала соком — и не получала удовольствия. Как будто ела бумагу. Или смотрела фильм без звука.

— Алиса, — он сел напротив.

— Мм?

— Ты меня слышишь?

— Да. Я не глухая.

— Ты смотришь сквозь меня.

— Я смотрю на тебя. Просто не испытываю эмоций.

— Это и есть «сквозь». Как на стену. Как на пустое место.

— Как хочешь.

Он взял мою руку. Пальцы тёплые, шершавые, с мозолями от руля велосипеда — он теперь развозил цветы. Я чувствовала это прикосновение, но не отзывалась. Как будто он держал за руку не меня, а мою фотографию. Или манекен.

— Я попробую тебя вернуть, — сказал.

— Не надо. Это бесполезно.

— Надо, — он сжал мои пальцы. — Я обещал.

— Обещания ничего не значат.

— Твои — да. Мои — нет.

Я выдернула руку. Достала телефон, проверила почту. Пятнадцать писем, три от клиентов, остальные — от бывших коллег. Оля писала: «Ты куда пропала? У нас тут бардак без тебя. Шеф злится». Я не ответила.

В девять утра я пришла в офис за полчаса до открытия — последний рабочий день. Офис был почти пуст — только уборщица мыла полы, пахло хлоркой и кофе из автомата. Я взяла коробку из-под бумаги, сложила личные вещи: фотографию Кощея в рамке, кружку с надписью «Ты меня бесишь», пару блокнотов с кожаными обложками, зарядку для телефона. Всё поместилось. Всё помещается в одну коробку — семь лет работы.

Яр шёл за мной невидимкой — он ещё мог это делать, даже став человеком. Оказалось, да. Марфа сказала, что это остаточная магия, со временем пройдёт. Месяц, может, два. Пока что его силуэт был прозрачным, как стекло, и я видела, как он смотрит на меня — с болью, с надеждой, с чем-то ещё, чему у меня нет названия.

— Алиса, — раздался голос шефа из кабинета. — Зайдите.

Я постучала, вошла. Сергей Игоревич сидел за столом, пил кофе из своей любимой кружки «Лучший босс». Смотрел на меня с недоумением, смешанным с раздражением. Его галстук сегодня был синим в полоску, волосы зализаны гелем.

— Вы действительно увольняетесь?

— Да.

— Почему? Мы могли бы повысить зарплату, дать премию, перевести на удалёнку...

— Не надо, — я поставила коробку на пол. — Я открываю своё агентство. Маленькое, своё.

— Вы с ума сошли. Кризис, рынок падает, клиенты экономят...

— Я не с ума сошла. Мне просто всё равно.

— Что значит «всё равно»? — он нахмурился, отставил кружку.

— То и значит. Мне всё равно на кризис, на рынок, на деньги, на карьеру. Я буду работать, потому что надо на что-то жить. Но не потому, что я хочу. Не потому, что это доставляет мне удовольствие.

— Алиса, вы меня пугаете. Вы всегда были такой... живой.

— Была, — кивнула. — А теперь нет.

Я вышла. Оля стояла у кулера, наливала воду в стакан. Увидела меня — и замерла. На ней была розовая блузка, которую я терпеть не могла. Сейчас она была мне безразлична.

— Уходишь? — спросила.

— Ухожу.

— Жалко. Ты была лучшим пиарщиком в агентстве.

— Спасибо.

— А тот парень... с алыми глазами? Он с тобой?

— Да.

— Он горячий, — она улыбнулась. — Странный, но горячий. Как из кино.

— Он занят.

— Я вижу. У тебя счастливые глаза? — она всмотрелась в моё лицо. — Нет, не счастливые. Пустые.

— Я знаю.

Яр материализовался на секунду, взял меня за руку. Оля ахнула, поперхнулась водой, закашлялась, расплескала воду на блузку. Я вышла из офиса, не оглядываясь.

Две недели спустя, в конце июля, жизнь вошла в ритм. Я работала дома — брала заказы на продвижение мелких брендов, писала тексты, вела соцсети. Денег хватало на еду, на кота, на коммуналку. Яр устроился курьером — развозил заказы из цветочного магазина «Роза ветров». Сказал, что цветы напоминают ему Купальский луг, светящуюся траву и огненные цветы. Мне было всё равно.

Он пытался вернуть меня. Каждый день — что-то новое.

В первый день — ужин при свечах. Зажёг три свечи — красные, как в ночь гадания. Поставил на стол, накрыл белую скатерть, достал красивую посуду, которую я даже не знала, что у меня есть. Я сидела, ела мясо по-французски с картофельным пюре, смотрела на огонь. Огонь был красив — умом я понимала, что красиво. Но внутри — пустота. Как в заброшенном доме. Как в комнате, где когда-то был пожар, а теперь только пепел.

— Нравится? — спросил он.

— Да. Спасибо.

— Ты улыбнулась?

— Нет. Я сказала «спасибо».

— Но уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

Во второй день — цветы. Розы, красные, огромный букет, перевязанный белой лентой. Он поставил их в вазу на подоконник, расправил лепестки. Они пахли сладко, почти приторно, но я не чувствовала ничего, кроме самого запаха — как информацию, как данные. Розы — красные. Запах — сладкий. Вывод — красивый букет.

— Ты не рада? — спросил он.

— Рада. Спасибо.

— Скажи это так, будто правда.

— Я так и сказала.

— Нет, — он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Ты сказала как робот. Как Siri.

— Я и есть робот. Без чувств.

— Ты человек, Алиса. Просто забывший, как это — чувствовать.

— Может быть.

В третий день он рассказывал сказки. Те самые, древние, которые пели дружинники у костров. Я слушала, кивала, иногда спрашивала уточняющие вопросы — «а что было дальше?», «а почему он так поступил?» — но не потому, что мне было интересно. А потому, что так положено. Потому что он старался, и я не хотела его обижать. Хотя обижать — это тоже чувство. А я не могла.

— Ты не слушаешь, — сказал он после третьей сказки.

— Слушаю.

— Тогда перескажи.

— Про князя и русалку. Князь полюбил русалку, она предала его, он стал демоном. Это твоя история. Я помню.

— Помнишь, но не чувствуешь.

— Да.

Он замолчал. Я пошла мыть посуду. Вода была горячей, но я не чувствовала тепла — только температуру, как градусник. 45 градусов. Горячо. Опасно.

Через неделю пришла Лена — с пирожными, вином и решимостью меня рассмешить. Катя была на дежурстве, Марфа вязала носки где-то у себя, Яр уехал на заказ. Лена ввалилась в прихожую, скинула кеды, повесила на плечо огромную сумку. Её волосы стали ещё ярче — теперь они были сиреневыми, с мятными кончиками.

— Алиса, — она села напротив, сложила руки на столе. — Давай поговорим.

— О чём?

— О тебе. О нём. О том, что ты стала похожа на терминатора.

— Я не терминатор.

— А кто? Ты не смеёшься, не плачешь, не злишься. Ты просто... существуешь. Как растение. Как фикус на подоконнике.

— Этого более чем достаточно.

— Нет, — она тряхнула сиреневыми волосами, и серьги-ананасы качнулись. — Не достаточно. Ты должна вернуть чувства.

— Как?

— Не знаю. Но должна.

— Я пытаюсь.

— Как?

— Никак. Я просто живу.

— Это не попытка. Это болото.

Она достала телефон, включила смешное видео — кот, который падает с дивана, а потом делает вид, что так и надо. Я посмотрела. Кот был смешной — умом я понимала, что смешной. Но внутри — ничего. Ни желания улыбнуться, ни тепла.

— Ну? — спросила Лена.

— Смешно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я улыбнулась.

— Нет, — она покачала головой. — Ты моргнула дважды. Прогресс, блин.

— Спасибо, что пытаешься.

— Я пытаюсь, потому что люблю тебя. Даже если ты сейчас — кусок льда. Даже если от тебя веет холодом, как от холодильника.

— Я не кусок льда. Я просто...

— Что?

— Не знаю. Пустота. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

Лена вздохнула, обняла меня. Я не отстранилась, но и не ответила. Просто стояла, чувствуя её тепло — умом, но не сердцем. Её руки были тёплыми, пахли ванилью и цветами.

— Я верю, что ты оттаешь, — сказала она мне в плечо. — Ты сильная.

— Была.

— И осталась.

В середине августа случилось это. Я работала дома — писала пост для кофейни «Кофе и точка» (не той, которая известная, а маленькой, на окраине). В дверь позвонили. Я открыла.

На пороге стоял Яр. В фирменной куртке цветочного магазина — ярко-зелёной, с логотипом «Роза ветров». С коробкой в руках, перевязанной красной лентой. На лице — улыбка. В глазах — надежда. Он был уставшим — под глазами круги, на щеке царапина, наверное, от ветки. Но он улыбался.

— Ваш заказ, девушка, — сказал он. — Могу я получить чаевые?

— У меня нет мелочи, — ответила.

— Я принимаю другие формы оплаты.

Он поставил коробку на тумбочку, обнял меня за талию, притянул к себе и поцеловал. Прямо в губы. При всех — соседка из квартиры напротив выходила с мусором, увидела, охнула и захлопнула дверь.

Я не оттолкнула его. Но и не ответила. Просто стояла, чувствуя его губы на своих — тёплые, мягкие, пахнущие мятой и чем-то сладким, может, помадой для губ. Ничего. Ни искры. Ни тепла. Просто прикосновение.

— Ты не чувствуешь? — спросил он, отстраняясь.

— Чувствую. Твои губы.

— А любовь?

— Нет.

— Но ты не оттолкнула.

— Потому что не вижу смысла.

Он вздохнул, забрал коробку, ушёл. Я закрыла дверь, посмотрела на себя в зеркало — губы припухшие, но внутри — пустота. Как в космосе.

Через несколько дней я зашла в офис — забрать трудовую книжку и справку о доходах. Оля стояла у кулера, пила кофе, смотрела на меня с любопытством. Её розовая блузка была безупречна, стрелки на глазах идеальны.

— Алиса, — сказала она. — У тебя новый парень?

— Какой?

— Ну, тот, с алыми глазами. Который тебя поцеловал у двери. Вера из сорок пятой видела и рассказала всему отделу.

— Это мой бывший демон. Теперь — человек.

— Что? — она не поняла, нахмурилась.

— Ничего. Да, у меня есть парень.

— Странный, — она усмехнулась. — Но горячий. Очень.

— Спасибо.

— Ты не обижаешься?

— На что?

— Что я сказала «странный».

— Нет. Мне всё равно.

— Алиса, с тобой что-то не так.

— Я знаю.

Я взяла трудовую, справку, вышла. Оля смотрела мне вслед, хотела что-то добавить, но не решилась.

Через две недели пришла Катя — с распечатками из интернета и решимостью. На ней был медицинский халат — она только что с дежурства, но не спала, приехала ко мне.

— Я нашла специалиста, — сказала она, садясь за стол. — Психотерапевт, работает с травмой. Очень хороший, дорогой, но, говорят, помогает.

— У меня не травма, — ответила. — У меня магическая алекситимия.

— Это одно и то же. Потеря способности чувствовать. Купала забрал твои эмоции — это травма.

— Он бог. Это не лечится разговорами.

— А вдруг? — Катя не сдавалась, пододвинула ко мне распечатку с фотографией врача. — Яр согласился пойти. Сказал, что готов на всё.

— Он дурак.

— Он влюблённый дурак. Это разные вещи. Влюблённые дураки способны на подвиги. Обычные дураки — только на глупости.

Я пожала плечами. Катя записала Яра на приём.

Неделю спустя в кабинете психотерапевта Яр сидел в кресле напротив женщины в очках с толстыми линзами. Кабинет был светлым, с фикусом в углу и аквариумом с золотыми рыбками. Пахло кофе и бумагой. Психотерапевт листала его историю болезни — обычную, человеческую, без магии.

— Расскажите, что случилось, — сказала она, откладывая бумаги.

— Моя девушка потеряла способность любить, — ответил он. — Её бог проклял. Забрал все эмоции.

— Вы верите в богов?

— Я был демоном пятьсот лет. Теперь стал человеком. Я верю во всё, — он посмотрел на свои руки, бывшие когда-то огненными.

Психотерапевт сняла очки, протёрла их краем халата.

— У вашей девушки алекситимия на почве магии, — сказала она. — Я не уверена, что смогу помочь, но есть рекомендации. Лечите любовью, но без нажима. Не давите, не требуйте, не ждите быстрых результатов. Просто будьте рядом. Готовьте, убирайте, разговаривайте. Рано или поздно лёд растает.

— А если нет? — его голос дрогнул.

— Тогда вы будете любить за двоих. Это тоже жизнь. Тяжёлая, но жизнь.

Яр вышел от психотерапевта с новым знанием — не давить.

К концу июля он перестал пытаться вернуть меня. Перестал готовить ужины при свечах, дарить цветы, рассказывать сказки. Просто был рядом. Готовил обычную еду — макароны с сыром, картошку, салаты. Мыл посуду, вытирал пыль, гладил Кощея. Иногда включал музыку — ту самую, которую мы слушали в караоке. Ту самую, под которую он пел дуэтом с микрофоном.

Я не возражала.

Однажды вечером он вернулся с работы уставший — дождь застал его на маршруте, куртка промокла, волосы слиплись, в глазах — усталость. Он сел на диван, снял кроссовки, положил голову на спинку. Я механически налила ему чай — мятный, как он любил. Поставила кружку на стол.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Ты налила чай. Сама. Без моей просьбы.

— Это автоматизм.

— Это забота, — он посмотрел на меня. — Даже если ты не чувствуешь, твоё тело помнит.

— Может быть.

Я села рядом. Кощей прыгнул на колени. Мы молчали. За окном шумел город, моросил дождь, и где-то далеко играла музыка.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты заметила, что я перестал тебя тормошить?

— Заметила.

— И что ты чувствуешь?

— Ничего.

— Это прогресс, — он улыбнулся. — Раньше ты бы сказала «отстань». Теперь говоришь «ничего». Мягче.

— Я не стала мягче. Просто мне всё равно.

— Мне не всё равно, — он взял мою руку, провёл пальцем по серому ожогу. — Я буду ждать.

— Год? Купала сказал, что через год проверит.

— Буду ждать вечность. Даже если ты никогда не оттаешь. Даже если ты останешься такой навсегда.

Я посмотрела на него. В его глазах — надежда. Такая живая, такая яркая, что мне стало... нет, не тепло. Но что-то дрогнуло. Где-то глубоко, там, где была пустота, как будто кто-то бросил камешек в колодец. Я услышала тихий всплеск — или мне показалось?

— Ты моргнула дважды, — сказал он.

— Что?

— Ты моргнула дважды. Это прогресс. Лена была права.

— Идиот.

— Я знаю, — он поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Яр.

Он ушёл в гостиную. Я легла в кровать, посмотрела на ожог. Он всё ещё был серым. Но мне показалось — или на секунду в нём мелькнула золотая искра? Маленькая, слабая, как светлячок в темноте, как последний уголёк в потухшем костре. Я смотрела на неё, не дыша. Она погасла. Или её не было?

— Показалось, — сказала я себе.

Кощей мурлыкнул и уткнулся носом в мою ладонь. Его шерсть была тёплой, пушистой. Я погладила его — механически. Но палец задержался на ожоге на секунду дольше обычного.

За окном светила луна — ущербная, худая, не такая, как в ту ночь. Но я смотрела на неё и думала: «А что, если не показалось? Что, если любовь не умирает? Что, если она просто засыпает?»

Я закрыла глаза. И впервые за много ночей мне приснился сон. Не Навь, не Калинов мост, не девочка в белом платье. А мы. Сидим на веранде загородного дома. Яр в кресле-качалке, читает книгу. Я пью кофе с корицей. И тишина. Простая, тёплая, живая.

Проснулась я с мокрыми щеками. Слёз не было — просто влага. Или пот? Или дождь за окном?

Я не знала.

Но ожог на запястье... мне снова показалось, или он чуть-чуть посветлел?