Глава 17. Ночь седьмая. Признание

Луна висела над поляной огромная, жёлтая, идеально круглая — такая же, как в первую ночь. Тогда я была одна, напуганная, с перцовым баллончиком в кармане. Сейчас рядом стоял Яр, сжимал мою руку, а по краям поляны замерли наши — Лена, Катя, Марфа. И ещё кое-кто.

Марфа привела подмогу. Из леса, шурша сухой травой и ветками, вышел домовой — маленький, сморщенный, в пыльном кафтане, подпоясанном верёвкой, с бородой до пояса. Он шаркал лаптями, кряхтел, то и дело оглядывался на звёзды, будто боялся, что кто-то на него упадёт. За ним, переваливаясь с боку на бок, двигался водяной — огромный, лысый, с тиной в бороде и рыбьей чешуёй на щеках, с глазами навыкате, как у сома. От него веяло холодом, запахом реки и мокрой земли. Леший не пришёл — «у него ноги болят», сказала Марфа, но я видела, что она расстроена.

— Это ещё кто? — спросила Лена, косясь на водяного и невольно отступая на шаг.

— Соседи, — ответила Марфа, поправляя косынку. — Помогут, если что. Домовой — защиту держать, водяной — границу с Навью закрыть, чтобы Купала не сбежал раньше времени.

— А они... не опасны?

— Для нас — нет. Для Купалы — да, — Марфа кивнула. — Не бойся. Они на нашей стороне. Домовой, кстати, в вашем доме живёт, в щели под ванной. Ты его видела, когда он тапки переставлял.

Лена переглянулась с Катей. Катя пожала плечами и молча проверила аптечку — пересчитала бинты, ампулы, жгут, ампулы с нашатырём.

— У меня только йод и нашатырь, — сказала она. — От бога это не поможет, но хоть что-то.

— Держи при себе, — ответила Марфа.

Яр стоял рядом, не отпуская моей руки. Его пальцы были горячими, как всегда, но я чувствовала — он дрожит. Дрожь пробегала от плеч к локтям, от локтей к пальцам, передавалась мне, и мои руки начинали трястись в ответ.

— Боишься? — спросила шёпотом.

— Не за себя, — ответил он, глядя на костёр. В его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, алое, как в тот раз на лугу, когда мы танцевали.

— За меня?

— За нас.

Я сжала его ладонь. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Провела по нему большим пальцем, и он будто отозвался теплом — слабым, но живым, как дыхание спящего ребёнка. Внутри, где-то глубоко, пульсировало — не боль, не страх, а что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю.

В четверть двенадцатого ночи костёр в центре поляны, зажжённый Марфой из сухих веток, полыни, зверобоя и ещё каких-то трав, которые она достала из мешка, взметнулся высоко, почти до макушек сосен. Запахло дымом, мятой и чем-то сладким — мёдом, и ещё можжевельником, и чуть слышно — полынью, горькой и терпкой. Дым не рассеивался, а тянулся вверх ровным столбом, будто кто-то держал его за ниточку, будто сама земля дышала в ожидании.

— Он идёт, — сказал домовой, поднимая голову. Нос у него был красный, глазки маленькие, но зоркие, как у мыши. Он принюхался, и его борода взметнулась, будто от ветра.

— Чувствую, — добавил водяной, шумно вздыхая. От него пахло ряской, тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. Он переступал с ноги на ногу, и под его босыми ступнями чавкала земля, превращаясь в жижу.

Пламя костра вспыхнуло ярче — так, что мы зажмурились. Вытянулось, превратилось в фигуру. Высокую, тонкую, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из огня — не из зеркала, как в прошлый раз, а прямо из пламени, будто оно было его домом, его одеждой, его телом. На нём были не шорты и футболка, а длинная белая рубаха, расшитая золотыми нитями, и льняные штаны, перехваченные кожаным поясом с медными бляхами. Босой, как всегда. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые горели, но не сгорали, переливались алым и золотым, как угли в костре.

Он обвёл поляну взглядом — белые глаза с вертикальными зрачками остановились на каждом из нас. Лена попятилась, упёрлась спиной в сосну, её серьги-ананасы жалобно звякнули. Катя побледнела, но не отступила, только сжала аптечку так, что её пальцы побелели. Марфа скрестила руки на груди, и я заметила, как под её косынкой блеснула серебряная серьга — оберег. Домовой спрятался за водяного, а водяной замер, выпучив глаза, и его чешуя зашевелилась, будто он пытался слиться с землёй.

— Ну что, смертные? — сказал Купала, голосом громким, раскатистым, как гром в горах, как камнепад. — Собрались? Свидетелей привели? Домового, водяного... Марфу, кикимору. А где леший? Ноги болят?

— Не твоё дело, — буркнула Марфа. — Леший на пенсии, имеет право. И вообще, он сегодня носки вяжет.

— Имеет, — усмехнулся Купала. — Но мне без него скучнее.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злобы — только холодное любопытство, как у кота, который играет с мышью перед тем, как её съесть.

— Ты, Алиса. Выбрала?

Я сделала шаг вперёд. Яр хотел остаться рядом, сжал мои пальцы, но я мягко высвободила руку. Внутри всё дрожало, но заставила себя выпрямить спину, поднять голову, смотреть прямо в эти белые, пугающие глаза.

— Выбрала, — сказала громко, чтобы все слышали. Голос не дрожал. Я сама удивилась — он был твёрдым, как сталь, как приговор.

— И что же? — Купала склонил голову набок, как любопытная птица, и венок на его голове вспыхнул ярче, осыпав его плечи золотыми искрами.

— Я люблю его.

Купала поднял бровь. На его губах заиграла лёгкая усмешка — не злая, не добрая, а какая-то всезнающая, как у учителя, который знает, что ученик ошибётся.

— Это не ответ. Ты должна сказать — вслух, при всех. Без намёков, без недомолвок, без красивых метафор. Просто — три слова. «Я тебя люблю». Или «Я люблю тебя». Как хочешь. Но чётко. Чтобы боги слышали. Чтобы земля слышала. Чтобы мёртвые в Нави слышали.

Я повернулась к Яру. Он стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. Луна освещала его лицо, делая его почти прозрачным, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот разобьётся. Взяла его за руку, посмотрела в глаза — в эти янтарные, тёплые, родные глаза, которые сейчас стали карими, почти чёрными от напряжения.

— Я люблю тебя, — сказала. Громко, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в воздухе, в земле, в звёздах. — Яромир. Не как Змея, не как должника, не как демона. А как мужчину. Как того, кто варил мне кофе по утрам. Кто учился готовить пиццу с ананасами и поджигал сковородки. Кто прикрывал меня от Антона и от Оли. Кто танцевал со мной на лугу, когда трава светилась. Кто водил меня в Навь и держал за руку на Калиновом мосту, когда я плакала. Кто показал мне мою маму и мою девочку. Я люблю тебя. Безумно. Навсегда. Наперекор всему — тебе, Купала, слышишь? Наперекор тебе! Наперекор твоим правилам! Наперекор твоим проклятиям! Я люблю его, и ты ничего с этим не сделаешь!

Тишина. Даже ветер затих. Даже свечи на пне перестали гореть — пламя замерло, будто его заморозили, будто время остановилось. Только луна светила, только костёр трещал, да где-то вдалеке ухнула сова, и её крик прокатился по лесу, как похоронный плач.

Купала засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — раскатисто, как гром, который сотрясает небо, как землетрясение. Его смех отдавался в деревьях, в земле, в наших грудных клетках, заставляя сердце биться чаще. Водяной зажал уши руками. Домовой заплакал и спрятался за пень.

— Какие трогательные речи, — сказал он, вытирая несуществующие слёзы кончиком рукава. — Прямо как в театре. Жаль, что у меня нет попкорна. Но ты забыла, смертная. Любовь — это не просто слова. Это сила. А силу можно забрать.

Он щёлкнул пальцами. Раз — и внутри меня что-то оборвалось. Как струна на гитаре, как нитка, на которой держались все чувства — все радости, все печали, вся страсть, вся нежность, все слёзы, весь смех. Я услышала этот звук — тонкий, хрустальный, как звон разбитого бокала.

Почувствовала, как тепло уходит. Сначала из груди — пустота, холод, как будто туда положили кусок льда. Потом из живота — там, где всегда был жар, когда смотрела на Яра, теперь стало пусто, как в заброшенном доме, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Потом из пальцев, из губ, из глаз. В голове прояснилось — но эта ясность была пугающей. Никаких эмоций. Только факты, только логика, только холодный расчёт. Смотрела на свои руки — они были чужими, как будто не моими.

— Что... что ты сделал? — прошептала. Губы не слушались, но всё равно произнесла эти слова, потому что знала — так надо. Потому что внутри ещё теплилась искра — последняя, умирающая.

— Забрал то, что ты мне предложила, — Купала улыбнулся. Улыбка была красивой и жуткой одновременно — как ледяная скульптура, как зимний сад, где все цветы замёрзли насмерть. — Твоя любовь запечатана. Отныне ты не будешь знать радости, нежности, влечения. Только холод. Вечный, как Навь. Как та река Смородина. Как моя душа.

Смотрела на него, потом на Яра. Он стоял на коленях — не заметила, когда он упал. Его тело менялось. Огненные крылья, которые я трогала в спальне — горячие, живые, мерцающие — исчезали. Сворачивались, таяли, как дым от костра, поднимались в небо и растворялись в лунном свете, оставляя за собой только запах гари. Шрамы на спине — те, которые целовала, которые помнила на ощупь — бледнели, становились розовыми, потом белыми, потом исчезали совсем, оставляя только гладкую кожу, новую, как у младенца. Ожог на его запястье — чёрный, мёртвый, пульсирующий — начал светлеть, превращаться в серый, потом в бледно-розовый, потом исчез совсем, как будто его и не было. Он смотрел на свою руку, и в его глазах была такая боль, что Лена отвернулась.

— Яр? — позвала. Голос ровный, без интонации, как у робота. Слышала себя со стороны и не узнавала.

Он поднял голову. Глаза — не алые, не янтарные, а карие. Обычные, человеческие, тёплые, но без того внутреннего огня, который горел в них всегда. В них не было магии. Только боль. Боль от того, что он видел моё лицо — пустое, равнодушное, как у куклы.

— Алиса, — сказал он. Голос севший, хриплый, как у человека, который только что выжил в пожаре. Попытался встать, но ноги не слушались, и он опёрся на руку, стоя на одном колене.

Смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни тепла, ни желания, ни боли. Просто смотрела на мужчину, который стоял на коленях в грязи и траве, и думала: «Он красивый. Наверное. Раньше я бы это чувствовала. А теперь — просто факт. Как то, что трава зелёная, а небо тёмное, а костёр горит».

— Поздравляю, — сказала равнодушно. Голос не дрожал. — Ты свободен. Проклятие снято. Ты человек.

— Алиса, — он протянул руку. Пальцы дрожали, как осиновые листья. — Ты... ты не чувствуешь?

— Нет, — посмотрела на его руку, но не взяла. Рука была красивой, сильной, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами от старого меча. Просто рука. Просто конечность. — Купала забрал любовь. Всю. Я теперь пустая. Как выжженное поле. Как эта поляна после пожара.

— Не пустая, — сказал Яр, вставая. Он шатался, как будто только что научился ходить, как будто его тело было ему чужим. — Ты просто забыла. Но я помню. И буду помнить за двоих. За троих. За всех.

— Не надо, — отвернулась. — Отвези меня домой. У меня завтра... — запнулась. — У меня нет работы. Я уволилась.

— Тогда отвезу тебя домой просто так.

— Хорошо.

Лена всхлипнула. Я услышала — звук был громким в тишине, как разбитое стекло. Катя закрыла лицо руками, и её плечи затряслись. Марфа перекрестилась на луну — три раза, мелко, истово, шевеля губами в безмолвной молитве. Домовой заплакал, вытирая слёзы бородой, и его всхлипы были похожи на писк мыши. Водяной вздохнул, и от его вздоха повеяло сыростью, тиной и чем-то безнадёжным.

— Не плачьте, — сказала я. — Всё хорошо. Он жив. Я жива. Купала доволен. Все довольны.

— Я не доволен! — крикнул Яр. В его голосе была боль, такая сильная, такая живая, что Лена вздрогнула и прижалась спиной к Кате. — Я не доволен, Алиса! Ты — пустая! Ты — не ты! Ты — моя любовь, а ты стала куском льда!

— А это уже не моя проблема, — ответила и пошла к опушке, где стояло такси.

В половине двенадцатого ночи Зафар — тот самый, из первой ночи — ждал, курил, смотрел на луну, и дым от его сигареты смешивался с туманом, который поднимался от земли. Машина была жёлтой, как тогда, с тем же ароматизатором «ваниль» в салоне. Он увидел меня, открыл рот, выронил сигарету, и она погасла в сырой траве.

— Девушка, вы... вы целы?

— Цела, — ответила, садясь на заднее сиденье. — Везите домой.

— А... тот мужчина? — он кивнул на Яра, который шёл за мной, шатаясь, как пьяный.

— Тоже с нами.

Яр сел рядом. Я не отодвинулась — зачем? Он был просто человеком, который занял место на сиденье. От него пахло дымом и мятой — но этот запах больше не вызывал ничего. Просто запах. Как бензин или хвоя, или мокрая шерсть.

Такси тронулось. Смотрела в окно на удаляющуюся поляну, на костёр, который догорал, превращаясь в кучку золы и tлеющих углей, на фигуры Лены, Кати, Марфы, домового и водяного. Они стояли кучкой, смотрели нам вслед, и Лена махала рукой — медленно, прощально. И на Купалу, который стоял у зеркала, скрестив руки на груди, и улыбался. Улыбка была довольной, сытой, как у кота, который наелся сметаны.

— Алиса! — крикнул он вдогонку. Голос перекрыл шум мотора, долетел до меня сквозь закрытое окно. — Через год я проверю! Если любовь не вернётся — заберу обоих в Навь! Ты слышишь? Обоих! И там вы будете гореть вечно, как свечи!

— Как скажете, — ответила, не повышая голоса. Но он услышал — бог.

— Неужели тебе всё равно? — спросил Яр.

— Да, — посмотрела на него. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт, только блеск глаз — влажных, полных слёз. — Мне всё равно. На всё.

— Даже на то, что я умру?

— Ты не умрёшь. Ты человек. Люди умирают от старости. Это будет не скоро.

— Алиса...

— Я устала, Яр. Давай не сейчас.

Он замолчал. До самого дома не проронил ни слова. Только смотрел в окно на убегающие огни Москвы, и я видела, как его плечи дрожат — беззвучно, горько.

В половине первого ночи зашла в прихожую. Кощей выбежал навстречу, потёрся об ноги, замурлыкал — громко, требовательно, как трактор. Погладила его — механически, без тепла. Провела рукой по шерсти: мягкая, тёплая, пушистая, пахнет солнцем и сном. Но никаких эмоций. Кот зашипел, отпрыгнул, уставился на меня зелёными глазами. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост трубой, уши прижаты.

— Он чувствует, — сказал Яр, стоя за спиной.

— Что?

— Что ты не ты.

— Я — я. Просто без чувств. Как робот. Как терминатор.

— Это не ты. Ты — это любовь. Ты — это огонь. Ты — это когда злишься, смеёшься, плачешь, кидаешься кочергой на богов. А сейчас — пустота.

— Откуда ты знаешь? Ты знаешь меня всего неделю.

— А кажется — всю жизнь, — он вздохнул, провёл рукой по волосам, и его пальцы запутались в прядях. — Ложись спать. Завтра будет новый день.

— Завтра будет то же самое, что и сегодня. Холод.

Разделась, надела пижаму — ту самую, с зайчиками, которую он так любил, в которой он видел меня в первую ночь после Нави. Легла в кровать. Яр остался в гостиной, на диване. Слышала, как он ходит — шаги тяжёлые, медленные, как у старика. Как скрипят пружины, когда он садится. Как Кощей отказывается ложиться рядом с ним — кот пришёл ко мне, свернулся в ногах, но не мурлыкал, только смотрел zелёными глазами и изредка вздыхал.

«Странно, — подумала. — Раньше я бы плакала. Сейчас — просто констатирую факт. Он расстроен. Я не расстроена. Я вообще ничего не чувствую».

Провела рукой по ожогу. Он потускнел — был золотым, стал серым, как пепел, как зимнее небо. Не пульсировал, не грел. Просто рисунок na коже. Просто напоминание о том, что было.

— Ты умер? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил.

В начале второго ночи лежала в темноте, смотрела на проектор звёздного неба. Звёзды кружились, белые, холодные, далёкие, равнодушные. Лена подарила этот проектор, чтобы я помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас вселенная была такой же пустой, как я. Смотрела на искусственные звёзды и не чувствовала ничего — ни восхищения, ни тоски, ни надежды.

Закрыла глаза. Сон не шёл. Думала о том, что сказал Купала: «Через год проверю». Год без чувств. Год с Яром, который будет смотреть на меня любящими глазами, а я буду смотреть на него пустыми. Год, в котором он будет пытаться растопить лёд, а я не буду знать, что такое тепло. Год, в котором каждый его вздох будет напоминать мне о том, что я потеряла, но я не смогу даже пожалеть себя.

«Может, это и есть настоящее наказание, — подумала. — Не смерть. А жизнь без любви. Жизнь, когда ты помнишь, что когда-то любила, но не помнишь, как это — чувствовать. Как смотреть на фотографии и знать, что на них ты была счастлива, но не понимать, что это значит. Как читать книгу, в которой герои страдают, и не верить, что так бывает».

За стенкой тихо. Яр не спал — слышала, как он ходит по комнате, как иногда останавливается у моей двери, но не стучит. Слышала, как он садится на диван, как скрипят пружины, как он вздыхает — тяжело, протяжно, как умирающий.

— Спокойной ночи, Яр, — сказала в пустоту. Голос ровный, без эмоций, как у автоответчика.

— Спокойной ночи, Алиса, — ответил он через стену.

Голос у него был тихим, грустным, с каким-то надломом, как у человека, который потерял всё. А я не могла пожалеть его. Потому что не могла ничего. Потому что во мне не осталось ничего, кроме пустоты и странного, холодного спокойствия.

Кощей подполз к подушке, ткнулся мокрым носом в щёку. Погладила его — просто движение, просто рефлекс. Кот замурлыкал, но неуверенно, будто проверял, жива ли я ещё.

— Я жива, Кощей, — сказала. — Просто не чувствую. Но это пройдёт. Или нет. Не знаю.

Кот вздохнул и уткнулся носом в мою шею. За окном светила луна — круглая, жёлтая, равнодушная. Такая же, как в ночь, когда я шла в лес с зеркалом и свечами. Тогда я боялась. Теперь — не боялась ничего. И это было страшнее любого страха.