Глава 15. Тень предательства

Воскресенье, 14 июля. 10:00. Квартира Алисы, кухня.

Проснулись поздно. Солнце уже вовсю светило в окна, заливая кухню золотистым светом, в котором танцевали пылинки. Кощей спал в кресле, растянувшись на спинке, и его чёрная шерсть блестела на солнце. Яр готовил завтрак — я слышала, как шипит масло на сковороде, как он тихо напевает какую-то древнюю мелодию, голос низкий, убаюкивающий.

Я сидела за столом, пила кофе, смотрела на него и улыбалась. Вчерашняя ночь всё ещё отдавалась теплом в груди, в животе, в кончиках пальцев. Ожог на запястье светился ровным золотым светом, и я поглаживала его большим пальцем, чувствуя, как отзывается тепло — не жар, а мягкое, уютное, как плед.

— Ты сегодня красивая, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я всегда красивая, — усмехнулась, отпивая глоток. Кофе был с корицей, как я люблю, с молоком, чуть сладковатый.

— Сегодня особенно, — он перевернул яичницу лопаткой. — Светишься вся.

— Это гормоны, — я потянулась, хрустнув шеей. — После хорошего секса все кажутся красивыми. Даже ты.

— Я и до секса был красивым, — он поставил передо мной тарелку с яичницей и тостами. Золотистый желток чуть подрагивал, от тостов шёл аромат свежего хлеба. — Ешь. Сегодня нужны силы.

— Завтра нужны силы. Сегодня — просто день.

— Сегодня — день перед битвой, — поправил он, садясь напротив. — Тоже важный.

Я взяла вилку, откусила кусочек яичницы. Яр научился готовить — яйца были не пересушенными, с жидким желтком, как я люблю. На вкус — сливочное масло, лёгкая соль, перец, что-то ещё, может, паприка. Тосты хрустели на зубах, крошки падали на скатерть.

— Ты становишься слишком хорошим, — сказала, жуя.

— В каком смысле?

— В прямом. Готовишь, убираешь, кота гладишь. Ещё не хватает, чтобы ты начал вязать носки, как Марфа.

— Носки — это следующий уровень, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Дай мне ещё пару дней.

— У нас есть только один день.

— Одна ночь, — поправил он. — И она всё решит.

Мы ели молча, но это молчание было не тяжёлым, а уютным. Как в старых фильмах, где герои сидят на кухне и просто наслаждаются друг другом. Кощей спрыгнул с кресла, подошёл к Яру, потёрся об его ногу, издавая громкое мурлыканье, похожее на работающий мотор. Яр погладил его, бросил кусочек колбасы — кот поймал его на лету, прямо в воздухе, и довольно зажмурился.

— Ты его совсем приручил, — заметила.

— Он сам приручился, — Яр пожал плечами. — Коты чувствуют, кому можно доверять.

— Или у кого вкусная колбаса.

— Тоже вариант.

Я доела, отодвинула тарелку. Взяла кружку с кофе, откинулась на спинку стула. Настроение было странное — спокойное, почти эйфорическое. Как перед прыжком с парашютом: страшно, но уже не отступить. За окном щебетали птицы, где-то далеко слышался шум машин — обычное московское утро. Я смотрела на солнечные блики на стене и думала: «Сегодня последний день. Завтра всё будет по-другому. Или меня не будет. Или его. Или нас обоих».

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Что бы ни случилось сегодня ночью — я не жалею.

— Ты уже говорила.

— Повторю ещё раз. На всякий случай.

— Не надо, — он взял меня за руку, его пальцы — горячие, шершавые, с мозолями — переплелись с моими. — Я и так знаю.

Поцеловал мои пальцы. Ожог на запястье засветился ярче, будто отозвался на поцелуй.

В дверь позвонили.

10:15. Прихожая.

Я пошла открывать, не глядя в глазок — думала, Лена или Катя пришли поддержать перед финалом. Или Марфа с очередной настойкой. Или курьер с пиццей, которую мы не заказывали. Открыла — и замерла. Пальцы сами собой разжались, ключи звякнули об пол.

На пороге стояла женщина. Она была красивой — не той красотой, к которой привыкаешь, а какой-то пугающей, холодной, как зимняя река подо льдом. Длинные чёрные волосы до талии, гладкие, будто мокрые, хотя на улице было сухо. Белое платье — подвенечное, но старое, истрепанное по краям, с серыми пятнами, похожими на следы тины. Глаза тёмно-синие, почти фиолетовые, без блеска, как у куклы. Босая, даже на холодной плитке лестничной клетки. От неё веяло холодом и сыростью, запахом тины и застоявшейся воды, будто она только что вышла из реки после долгого купания. Мои ладони вспотели, по спине пробежал холодок, волосы на руках встали дыбом.

— Алиса? — спросила она. Голос тихий, как шёпот под водой, с лёгким шипением, будто воздух с трудом проходит через горло.

— Да, — я инстинктивно отступила на шаг, вцепившись в дверную ручку. — А вы?

— Веда. — Она улыбнулась — одними губами, без тепла, и в этой улыбке было что-то скользкое, как рыба, выброшенная на берег. — Бывшая любимая Яра. Та, из-за которой он проклят.

Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, как в висках запульсировало, как в груди стало тесно.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Предупредить. Спасти тебя.

— От чего?

— От него, — она кивнула куда-то вглубь квартиры, и её длинные волосы колыхнулись, хотя ветра не было. — От того, кто тебя обманывает.

Яр появился из кухни. Увидел её — и застыл как вкопанный. Его лицо побледнело так, что шрамы на груди стали видны через белую футболку. Руки сжались в кулаки, на шее запульсировала жилка. Воздух вокруг него, казалось, нагрелся на градус.

— Веда, — сказал он. Голос севший, чужой, будто из другой реальности. — Уходи.

— Не уйду, — она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, и я почувствовала, как температура в прихожей упала на несколько градусов. Кощей, сидевший на тумбе, зашипел и убежал в спальню. — Я пришла сказать правду. Которую ты скрываешь.

— Ничего я не скрываю, — он сделал шаг вперёд, заслоняя меня, но Веда даже не посмотрела на него.

— Врёшь, — она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — Ты думаешь, он тебя любит? Думаешь, если скажешь «люблю» — он станет человеком, а вы будете жить долго и счастливо?

— А разве нет? — спросила, чувствуя, как внутри поднимается паника. В горле пересохло, язык стал ватным.

— Нет, — она усмехнулась, обнажая ровные белые зубы. — Когда он станет человеком, ты умрёшь. Такова цена договора: жизнь за жизнь. Меня принесли в жертву вместо него, а теперь твоя очередь.

Я посмотрела на Яра. Он стоял, опустив голову, не глядя на меня. Его плечи обвисли, руки дрожали, пальцы нервно теребили край футболки.

— Это правда? — спросила, и мой голос сорвался на шёпот.

— Нет! — он поднял глаза. В них горело отчаяние — такое сильное, что мне стало больно. — То есть... был такой вариант. Купала хотел, чтобы я принёс тебя в жертву. Но я отказался.

— Когда?

— В первый день. Как только ты меня призвала. Он предложил: «Отдай её — и я сниму проклятие». Я сказал нет.

— И ты мне не рассказал?

— Боялся, что ты испугаешься. Что уйдёшь.

— Я бы не ушла.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что люблю тебя, идиот! — крикнула, и голос разлетелся по прихожей, ударился о стены, заставил Веду вздрогнуть.

Веда рассмеялась. Холодно, безрадостно, как звон льда о стекло.

— Какие трогательные речи, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Но он лжёт. Не только про жертву. Посмотри на его запястье.

Яр спрятал руки за спину. Я шагнула к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как перед глазами плывут круги.

— Покажи.

— Алиса, не надо...

— Покажи, я сказала!

Он не двигался. Я сама схватила его за правую руку, развернула ладонью вверх. Пальцы у него были холодными — впервые за всё время. На запястье — там же, где у меня ожог — был такой же рисунок. Цветок папоротника, семь лепестков, переплетённые стебли. Но не золотой, как у меня. Чёрный. Чёрный, как уголь, как пепел, как сама Навь. Кожа вокруг была серой, мёртвой, безжизненной, как старая бумага.

— Что это? — прошептала, не в силах отвести взгляд.

— Знак договора, — ответила Веда. — Он не искал спасения. Он искал замену. Женщину, которая полюбит его, чтобы он мог отдать её в жертву вместо себя. Ты — не первая.

— Не слушай её! — Яр вырвал руку. — Это не так!

— А как? — я смотрела на него, не узнавая. Этот чужой, испуганный, лгущий человек стоял передо мной. — Объясни. Объясни, почему твой ожог чёрный, а мой — золотой.

— Чёрный ожог — это моя смерть, — сказал он. — Если ты не полюбишь меня — я умру. Если полюбишь — я стану человеком, но ты потеряешь память. Жертва не нужна. Купала передумал.

— Или придумал новый план, — вставила Веда, бесшумно скользнув в гостиную и усевшись в кресло, как королева на трон. — Он всегда так делает. Меняет правила по ходу игры. Яр это знает. Он просто надеется, что ты не узнаешь.

— Зачем тебе это? — я повернулась к Веде. — Зачем ты пришла?

— Потому что хочу, чтобы он страдал, — она улыбнулась, и в её улыбке была такая древняя, холодная злоба, что мне стало дурно. — Пятьсот лет он был моим. А теперь — твой. Я не могу этого вынести. Если ты выберешь его смерть — он умрёт, а я останусь с памятью. Если выберешь пустоту — он станет человеком, но ты его не полюбишь. Оба варианта — его страдание. Мне этого достаточно.

— Ты чудовище, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я русалка, — поправила она. — Мы все чудовища.

11:00. Квартира Алисы, гостиная. Ссора.

Я стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Яр — напротив, бледный, растерянный, с чёрным ожогом на запястье. Веда сидела в кресле, сложив руки на коленях, и наблюдала за нами, как за представлением. В гостиной было душно. Солнце светило в окна, но мне казалось, что я нахожусь в склепе. Кощей спрятался под диваном, не высовывался, только кончик хвоста нервно дёргался.

— Уходи, — сказала я Веде.

— Хорошо, — она встала, поправила платье. — Но помни: у тебя есть выбор. Ты можешь сказать «не хочу» в момент его уязвимости. Я скажу, когда это будет. Тогда он умрёт, а ты останешься с памятью. Лёгкий выход.

— Я не убиваю.

— Уже убила, — она посмотрела на ожог на моём запястье. — Каждый день, когда он рядом, он умирает по чуть-чуть. Ты просто не замечаешь.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в квартире стало тихо — только тикали часы на стене да Кощей возился под диваном, поскуливая.

Я повернулась к Яру.

— Это правда? Чёрный ожог — твоя смерть?

— Да.

— А жертва? Купала хотел, чтобы ты отдал меня?

— Хотел. Но я отказался, — он не отводил взгляда, но его голос дрожал, как натянутая струна.

— Почему ты мне не сказал?

— Боялся, — он опустил голову. — Боялся, что ты уйдёшь. Что решишь, что я — чудовище.

— Ты и есть чудовище! — крикнула, и слёзы подступили к горлу.

— Да, — он поднял глаза. — Но я тебя люблю.

— Любовью не оправдывают ложь!

— Я не лгал. Я просто... не договаривал.

— Это одно и то же!

Я отвернулась. Подошла к окну, сжала подоконник так, что побелели костяшки. За стеклом шумел город, летали голуби, кто-то играл на гитаре. Обычная жизнь. В которой мне предстояло убить или умереть.

— Уйди, — сказала тихо.

— Куда?

— Не знаю. Просто... не могу на тебя смотреть.

— Алиса...

— Уйди, пожалуйста! — я ударила кулаком по подоконнику, и боль в пальцах отвлекла на секунду.

Он молча взял куртку, натянул кроссовки. Вышел в прихожую. Остановился на пороге, держась за ручку двери.

— Я буду ждать, — сказал. — На Лысой горе. Сегодня ночью.

— Я не приду.

— Придёшь, — он улыбнулся — криво, грустно, с какой-то безнадёжной нежностью. — Потому что любишь.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

12:00. Квартира Алисы, гостиная.

Сидела на диване, смотрела в стену. Кощей выполз из-под дивана, прыгнул на колени, замурлыкал. Я гладила его механически, не чувствуя. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла солнцем и кошачьим кормом — но эти запахи не пробивались сквозь пелену отчаяния.

В голове крутились слова Веды. «Если скажешь «не хочу» в момент его уязвимости — он умрёт. Лёгкий выход». Какой же это лёгкий выход — убить любимого? Это самый тяжёлый. Но другой выход — стать пустой. Потерять себя, свою память, свою любовь. Превратиться в ходячую куклу, которая помнит, что когда-то чувствовала, но не помнит, как. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог светился золотом, ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

Я закрыла глаза. Представила его лицо — его улыбку, его руки, его глаза, которые меняли цвет от янтарного до алого. Представила, как он варит кофе по утрам, как гладит Кощея, как поёт в караоке низким баритоном. Как в первую ночь прижал меня к стене лифта и сказал: «Я хочу тебя. Но не сейчас». Как танцевал со мной на лугу, светящемся траве.

— Что мне делать, Кощей? — спросила кота.

Он мяукнул. Потом спрыгнул с колен, подошёл к входной двери, поскрёбся.

— Яр не вернётся, — сказала. — Я сама его выгнала.

Кот сел у двери, уставился на неё. Будто ждал.

13:00. Звонки от Лены.

Телефон зазвонил — резко, громко, вырвал из оцепенения. Лена. Я сбросила. Она перезвонила. Я снова сбросила. Она написала в чат: «Алиса, ты где? Яр звонил, сказал, что вы поссорились. Что случилось?»

Я смотрела на экран, не отвечая.

«Алиса! Я приеду!»

«Не надо», — наконец набрала дрожащими пальцами, делая ошибки, стирая, переписывая.

«Что значит не надо? Ты в порядке?»

«Не в порядке. Но буду».

«Я сейчас возьму такси».

«Лена, не надо. Пожалуйста. Я сама разберусь».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не разбираешься».

«В этот раз разберусь».

«Во что ты вляпалась?»

«В любовь, Лена. В самую дурацкую любовь на свете».

«Это не дурацкая. Это настоящая. Держись. Я рядом».

Я убрала телефон, не отвечая. Кощей всё сидел у двери.

14:00. Набережная.

Я вышла из дома. Ноги сами понесли меня к реке, мимо Марфиной двери, мимо магазинов, мимо людей, которые жили своей обычной жизнью. Солнце было высоко, жара стояла такая, что асфальт плавился, воздух дрожал над мостовой. Пахло бензином, жареными семечками, пылью и ещё чем-то сладким — вафлями из ларька.

На набережной было людно. Дети бегали по дорожкам, влюблённые сидели на скамейках, старики кормили голубей. Я села на свободную скамейку у парапета, уставилась на воду. Река текла медленно, мутно-зелёная, отражающая облака и солнце. Ветер трепал волосы, доносил запах воды и водорослей, лёгкой прохлады. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди.

Я смотрела на воду и думала. Думала о том, что Веда — такая же жертва, как и я. Её предали, обманули, превратили в чудовище. И теперь она хочет, чтобы я страдала так же. Но я не хочу. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы умирал он. Не хочу становиться пустой.

Я достала телефон, посмотрела на фотографию — мы с Яром в караоке, он обнимает меня за талию, я смеюсь. Лена сделала этот снимок, подловила момент, когда мы не позировали, а просто были счастливы. На нём мы выглядели как нормальная пара. Как люди, у которых есть будущее. Я провела пальцем по экрану, по его лицу.

«Я не буду убивать, — сказала себе. — И не стану пустой. Найду третий путь. Обману Купалу. Спасу его. Спасу себя».

Встала. Вдохнула полной грудью — воздух пах рекой и свободой. Написала Лене: «Сегодня ночью на Лысой горе. Будьте с Катей. И Марфу захватите».

«Мы будем. А Яр?»

«Тоже будет. Я его верну».

«Ты его не теряла».

«Знаю».

Я убрала телефон. Взяла такси до дома. По пути смотрела в окно на мелькающие улицы, на людей, которые не знали, что сегодня ночью где-то за городом решится моя судьба.

14:30. Дома.

Оделась — джинсы, чёрный свитер с высоким воротом, чтобы не видеть засосы, куртка. Кроссовки. Поглядела в зеркало — глаза красные, но взгляд твёрдый. Внутри не было страха. Была решимость. Холодная, как сталь. Я взяла пузырёк Марфиной настойки, отпила глоток — горько, тепло, смело. Потом ещё глоток.

— Идём, Кощей, — сказала коту. — Будем спасать демона.

Кот мяукнул и побежал к двери.

Я взяла ключи, спички — на всякий случай — и вышла.

На лестничной клетке пахло травами — Марфа уже наготовила. Я постучала к ней, но никто не открыл. Значит, уже ушла на Лысую гору.

На улице меня ждало такси. Жёлтое, как в первую ночь. Я села на заднее сиденье, назвала адрес. Лысая гора.

— Вы уверены? — спросил водитель, молодой парень с серьгой в ухе. — Там же лес. Темно будет.

— Уверена, — ответила. — Я там встречаюсь с богом.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую, но промолчал.

Такси тронулось. Я смотрела в окно, на удаляющийся город, и думала: «Я люблю его. И этого достаточно. Остальное — приложится».

Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи.