Глава 14. Ночь шестая: Потеря контроля

Вернулись из караоке уставшие, но не хотели спать. Лена и Катя уехали на такси, договорившись встретиться завтра на Лысой горе. Марфа осталась внизу — сказала, что будет готовить травы для обряда, а заодно вязать что-то «на счастье». Яр сидел на диване, рядом, положив голову ему на плечо. Кощей спал в кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивал во сне.

— Завтра последняя ночь, — сказала тихо.

— Знаю.

— Не буду больше бояться, — подняла голову, посмотрела в его глаза. Они были янтарными, тёплыми, без тени тревоги. — Делай что хочешь.

— Ты уверена?

— Уверена. Устала бояться. Устала выбирать. Устала думать о том, что будет завтра. Хочу сегодня. Хочу сейчас. Хочу тебя. Всё, без остатка.

Он улыбнулся той улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Подхватил на руки — легко, будто ничего не весила — и понёс в спальню. Кощей даже не проснулся, только перевернулся на другой бок.

Спальня. Свечи и луна. Зажгла свечи — все, какие были в доме. Красные восковые из первой ночи, белые хозяйственные из ящика на кухне, даже те маленькие чайные, что стояли в ванной за зеркалом. Расставила их на тумбочке, на подоконнике, на полу. Комната наполнилась мерцающим светом, запахом воска и ванили, каким-то древним, колыбельным теплом. Луна светила в окно — почти полная, завтра будет точно такая же, как в ночь гадания. Тогда была одна, напуганная, злая. Сейчас — рядом с ним, готовая к чему угодно.

Яр поставил на кровать, начал медленно раздевать.

— Не торопись, — попросила, чувствуя, как голос дрожит. — Хочу запомнить каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый звук.

— Запомнишь, — пообещал он. — Сделаю так, что ты никогда не забудешь эту ночь.

Он раздевал долго, будто снимал обёртку с драгоценного подарка. Сначала блузка — пуговица за пуговицей, с поцелуем на каждый новый открытый участок кожи. Шея, плечи, ключицы, ложбинка между грудей. Запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя, как его губы горячие, почти обжигающие, оставляют невидимые следы. Потом юбка — упала на пол с тихим шорохом ткани. Он провёл ладонями по бёдрам, сжал ягодицы, притянул к себе. Почувствовала его твёрдость через ткань джинсов, и внутри всё сжалось от желания.

— Не спеши, — прошептал он в ответ на нетерпеливый стон. — Вся ночь впереди.

Потом бельё — он снял его зубами, опустившись на колени, глядя снизу вверх. В его глазах горели золотые искры. Дрожала, но не от холода — от предвкушения, от любви, от того, что он делает это так, будто я — единственная женщина на земле.

— Теперь я, — сказала, отстранившись.

Расстегнула пуговицы на его рубашке — одну за одной, не торопясь. Провела ладонями по груди, по шрамам, по ключицам. Поцеловала каждый шрам, каждый бугорок зажившей кожи. Он вздрагивал под губами, тихо постанывал, и эти звуки пьянили сильнее любого вина. Стянула джинсы, он помог, высвободился из них одним движением. Лёг на меня, горячий, тяжёлый, пахнущий дымом и мятой. Его кожа горела, и горела вместе с ним.

— Люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза.

— Докажи, — ответила, обхватывая его ногами.

Самый огонь. Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Меняли позы, задыхались, стонали, смеялись сквозь поцелуи. Теряла счёт времени — может, час, может, два, может, вся ночь пролетела как одно мгновение. Он был везде: сверху, снизу, сзади, внутри. Чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Пальцы впивались в его плечи, оставляя красные следы. Его руки скользили по спине, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, заставляя выгибаться и стонать громче.

Кончала раз за разом, сбилась со счёта после пятого. Каждый раз он шептал моё имя, и каждый раз это звучало как молитва.

В какой-то момент была сверху. Вцепилась в его плечи, сама задавала ритм, сама решала, как глубоко, как быстро. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах было что-то первобытное, животное, нечеловеческое — и одновременно такое родное, что хотелось плакать. Волосы рассыпались по плечам, касались его груди, и он ловил их губами, целовал, вдыхал.

И вдруг увидела.

За его спиной, из лопаток, начали прорастать крылья. Сначала тонкие, прозрачные, как крылья стрекозы на рассвете. Потом они стали плотнеть, наливаться огнём, становиться алыми, золотыми, пульсирующими в такт его дыханию. Они росли, раскрывались, заполняли всю комнату, и от них исходило тепло, как от летнего солнца. Кончики крыльев искрились, рассыпали золотую пыльцу, которая оседала на простынах, на руках, на его лице.

— Яр, — прошептала, замирая.

— Не бойся, — его голос был низким, хриплым, но спокойным.

— Не боюсь, — честно ответила. — Они красивые.

Протянула руку, коснулась крыла. Оно было горячим, но не обжигало — как живое, как часть его тела, как продолжение его души. Провела пальцами по краю крыла, ощущая подушечками что-то похожее на языки пламени, застывшие в воздухе. Он застонал — не от боли, от удовольствия, от того, что трогаю то, что никто никогда не трогал.

— Ты прекрасен, — сказала.

— Ты тоже, — ответил он, переворачивая на спину.

Он вошёл снова, медленно, глубоко, и крылья раскрылись полностью, закрывая от света свечей, от луны, от всего мира. Только мы, только огонь, только эта ночь, которая казалась вечностью. Обхватила его лицо руками, притянула к себе, поцеловала. Сквозь поцелуй шептала: «Люблю тебя, люблю, люблю». Он отвечал тем же, и слова тонули в губах, в дыхании, в стонах.

Кончили вместе — так, что мир взорвался золотыми искрами, а крылья вспыхнули ярче солнца и медленно опали, оставив только шрамы на его спине и пульсирующее тепло внутри.

Навь. Река Смородина. Калинов мост. Не знаю, когда переместились. Может, во сне, может, наяву — границы между реальностью и Навью стёрлись той ночью. Открыла глаза и поняла, что лежу на серой земле, а рядом сидит Яр, голый, но крылья исчезли — только шрамы на спине, которые целовала минуту назад. Воздух здесь был холодным, сырым, пахло железом и полынью. Вдалеке слышался глухой шум — река Смородина текла по чёрному руслу, не отражая света.

— Зачем мы здесь? — спросила, садясь. Земля под ладонями была пыльной, сухой, как старая глина.

— Ты должна кое-кого увидеть, — ответил он, помогая встать. — Она ждёт.

Он взял за руку, повёл к Калинову мосту. Тонкий, белый, прогибается под ногами, внизу — чёрная вода Смородины, гладкая, как зеркало, без единой ряби. Смотрела в неё и видела не своё отражение, а звёзды — там, глубоко, будто река была не водой, а космосом. Под мостом тянуло холодом таким, что зубы начинали стучать. Яр сжал ладонь сильнее, передавая тепло.

На том берегу стояла она.

Маленькая, трёхлетняя, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Глаза — мои, серо-зелёные, с длинными ресницами. Она улыбалась — той улыбкой, которая разрывает сердце на части.

— Мама, — сказала тонким звонким голосом.

Упала на колени, прямо на серую пыльную землю. Слёзы хлынули сами собой. Земля была холодной, жёсткой, она царапала кожу сквозь тонкую ткань, но не чувствовала ничего, кроме этой встречи.

— Ты снова здесь, — прошептала.

— Я всегда здесь. Жду тебя. Жду, когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К счастью, — она подошла ближе, но не коснулась. — К тому, чтобы отпустить меня. И остаться с ним.

Яр отошёл в сторону, оставил нас одних — стоял на мосту, босой, с мокрыми волосами, и смотрел. Знала, что он не вмешается, даже если разрыдаюсь в голос.

— Он хороший, — сказала девочка. — Вижу его сердце. Оно горит, но не сжигает. Как твоё. Вы похожи.

— Откуда ты знаешь?

— Всё вижу. Оттуда, — она подняла руку к серому небу. — Там много звёзд. Каждая звезда — чья-то жизнь. Смотрю на вашу. Она яркая. Ярче всех.

— Не знаю, что делать, — призналась, вытирая слёзы. — Боюсь выбрать неправильно.

— Не бойся. Твоё сердце уже выбрало. Ты просто не хочешь себе признаться.

— А если не получится? Если любовь окажется недостаточно сильной?

— Получится, — она улыбнулась. — Ты сильная, мама. Ты справишься. А я буду смотреть. И гордиться.

— Прости меня, — слёзы снова потекли. — Прости, что не уберегла. Прости, что упала на льду. Прости, что не могу тебя обнять, поцеловать, уложить спать.

— Не плачь, мама. Не обижаюсь. Люблю тебя. И папу — того, кто будет. Ты родишь мне сестрёнку или братика. Буду за ними присматривать. Обещаю.

— А ты не исчезнешь?

— Всегда буду в твоём сердце, — она коснулась моей груди — не рукой, а взглядом. — Просто перестану приходить. Потому что тебе не нужно будет меня видеть. Ты будешь счастлива.

Она начала таять. Сначала руки, потом платье, потом лицо. Остались только глаза — серо-зелёные, как у меня — на секунду дольше. Потом и они исчезли.

— Не уходи, — прошептала в пустоту.

— Она всегда с тобой, — Яр подошёл, обнял, поднял с колен. — В сердце. В памяти. В каждом твоём счастливом дне.

— Ты видел?

— Видел. Она красивая. Как ты.

— Ты плакал? — спросила, замечая влажные дорожки на его щеках.

— Немного, — он не стал отворачиваться. — Пятьсот лет не плакал. А тут — размяк.

— Это любовь, — сказала. — Она размягчает даже демонов.

— Да, — он поцеловал в лоб. — Пойдём домой.

Возвращение. Спальня. Утро воскресенья. Проснулась в своей кровати. Солнце светило в окно, Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и тихо посапывал. Яр лежал рядом, обнимал за талию, его лицо было расслабленным, спокойным, почти детским. Крыльев не было — только шрамы на спине, которые целовала всю ночь.

— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Не спал. Смотрел на тебя. Ты во сне улыбалась.

— Мне снилась девочка.

— Знаю. Был там.

— Ты всегда там, где я.

— Всегда, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Глаза — не алые, не янтарные, а золотистые, как ожог на запястье. — Последний день, Алиса.

— Последняя ночь, — поправила. — Ночь ещё впереди.

— Ты не боишься?

— Меньше, чем вчера. И гораздо меньше, чем позавчера.

— Это прогресс.

— Это ты, — провела пальцем по его губам. — Ты делаешь меня смелее.

— Это любовь, — он поцеловал палец. — Она делает нас обоих смелее.

— Ты моя истинная пара, — сказала. — Знала это ещё когда брызнула в тебя перцовым баллончиком.

— Правда? — он усмехнулся.

— Нет. Тогда думала, что ты маньяк. Но потом поняла.

— Что поняла?

— Что маньяки не пахнут мятой и дымом. И не смотрят так, будто я — единственная женщина на свете.

— Ты и есть единственная, — он притянул ближе, поцеловал в макушку. — Для меня.

Восемь утра. Кухня. Сообщение Лене. Яр варил кофе — в турке, с корицей, как люблю. Сидела за столом, смотрела на ожог — он стал золотым, ровным, без пульсации, и казался не проклятием, а украшением. Трогала его пальцем — тёплый, живой, будто маленькое сердце билось под кожей.

Достала телефон. Лена уже не спала — прислала голосовое, судя по времени, в шесть утра.

«Ну что? Как ночь? Ты молчишь, я волнуюсь. Марфа сказала, что слышала странные звуки сверху. Крылья, говорит, хлопали».

Написала: «У него крылья».

Лена ответила через секунду: «Фетиш года».

«Идиотка».

«Но ты улыбаешься. Я по голосу слышу».

«Я не говорила, я писала».

«Улыбка чувствуется даже в тексте. У тебя всё в смайликах. Значит, всё хорошо?»

«Хорошо. Завтра — решим».

«Завтра — победим. Кстати, Катя нашла в интернете какой-то древний обряд. С кровью. Но я пока не вникала. Скажу при встрече».

«Какая кровь?»

«Не знаю. Не пугайся раньше времени. Всё будет хорошо».

Убрала телефон. Яр поставил передо мной кружку с кофе.

— Лена знает про крылья? — спросил он.

— Знает. Говорит, это фетиш года.

— А что такое фетиш?

— Это когда тебя возбуждают нестандартные вещи. Например, крылья.

— А, — он задумался. — Тогда у тебя фетиш на демонов.

— У меня фетиш на тебя, — поправила. — Конкретного. С крыльями и без.

— Это приятно слышать.

Он сел напротив, взял за руку. Пальцы горячие, переплетённые с моими.

— Сегодня последний день перед ночью, — сказал он. — Что хочешь делать?

— Быть с тобой. Просто быть. Не думать о завтрашнем.

— Хорошо, — он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем просто быть.

Десять утра. В гостях у Марфы. Спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок. Серый, шерстяной, маленький — явно не для себя, не для взрослого. Рядом лежал ещё один — голубой, с белыми снежинками.

— Для кого это? — спросила, хотя догадывалась.

— Для будущего, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Для ребёнка-полукровки. Мальчика и девочки. Двойня, похоже.

— Какого ребёнка? — переспросила, хотя сердце ёкнуло.

— Какого-какого. Вашего. С Яром.

— У нас нет детей.

— Пока нет, — она подняла голову, посмотрела поверх очков. Глаза у неё были хитрые, но добрые. — Но будут. Вижу. Через год, может, через два. Ты родишь двойню. Вяжу им носки.

— Вы не можете видеть будущее, Марфа.

— Могу. Я кикимора, у нас дар. Не такой сильный, как у ведуний, но на носки хватает.

— Не верю.

— И не надо, — она протянула серый носок. — Возьми, спрячь. Пригодится. Через год вспомнишь мои слова.

Взяла носок. Мягкий, тёплый, пахнет шерстью и мятой — такими же травами, что сушатся у неё на лестничной клетке.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше завтра не подведи. Не дай Купале победить. А то носки некому будет носить.

— Не подведу, — пообещала.

Поднялась к себе. Яр сидел на диване, читал книгу — ту самую, с гаданиями. Кощей дремал у него на коленях.

— Марфа вяжет носки для нашей будущей двойни, — сказала.

— Двойни? — он поднял бровь.

— Мальчик и девочка.

— Она уверена?

— Она кикимора. Говорит, что видит.

— Кикиморы иногда ошибаются, — он улыбнулся. — Но если нет... буду самым счастливым отцом на свете.

— Ты не демон, ты человек. Завтра — будешь.

— Завтра — да, — он закрыл книгу. — Если ты решишься.

— Решусь, — сказала твёрдо. — Обещала тебе. И себе. И девочке на Калиновом мосту.

— Тогда завтра победим, — он протянул руку. — Идём завтракать.

Весь день. Провели вместе. Не говорили о завтрашнем, не строили планов, не гадали на кофейной гуще. Просто были рядом. Смотрели фильмы — он выбрал «Иронию судьбы», согласилась, хотя смотрела её миллион раз. Ели пиццу с ананасами — он уже не спорил, даже сказал, что «привык, и это не так ужасно, как казалось».

Яр рассказывал о своей жизни — о битвах, о князьях, о том, как впервые попробовал шоколад. Он нашёл в шкафу плитку тёмного шоколада с мятой и съел её целиком, зажмурившись от удовольствия.

— В моё время не было шоколада, — сказал он. — Только мёд и сладкие пироги с ягодами.

— А теперь?

— Теперь люблю шоколад. И пиццу с ананасами. И кофе с корицей. И тебя.

— Я не шоколад.

— Ты лучше, — он поцеловал в кончик носа. — Ты — всё.

Кощей весь день ходил за нами хвостом, будто чувствовал, что что-то происходит. Он тёрся о ноги Яра, забирался к нему на колени, мурлыкал громче обычного.

— Он тебя принял, — заметила.

— Рад, — Яр погладил кота. — Теперь официально член семьи.

— Неофициально. Официально — завтра.

— Завтра, — повторил он. — Готов.

Перед сном. Легли рано. Яр обнимал, лежала у него на груди, слушала сердцебиение — ровное, сильное, живое. Завтра оно может остановиться. Или стать человеческим. Или — забиться в унисон с моим. Думала о том, что прошли за эти дни: от перцового баллончика на поляне до крыльев в спальне. От «не хочу» до «ты моя истинная пара». От страха до любви.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Что бы ни случилось завтра — не жалею. Ни об одной минуте. Ни об одном поцелуе. Ни об одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз, — он поцеловал в макушку. — И ещё. И ещё.

— Не надо. Верю.

— Тогда спи, — он погладил по волосам. — Завтра нужны силы.

— Не хочу спать. Хочу быть с тобой.

— Ты и так со мной. Всегда.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как обещание. Вспомнила девочку в белом платье, её улыбку, её слова: «Он хороший. Останься с ним». И поняла, что уже осталась. Давно. С первой секунды, как он вышел из зеркала.

— Люблю тебя, Яр.

— Люблю тебя, Алиса.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. И пусть завтрашний день будет лучше всех предыдущих.

Он выключил свет. Луна светила в окно. Кощей перебрался с кресла на кровать и устроился у нас в ногах. Заснули в обнимку, и снились огненные цветы, светящиеся трава и девочка в белом платье, которая махала рукой с того берега. Но теперь она не исчезала, а улыбалась и кивала: «Всё будет хорошо, мама. Ты справишься».