Глава 12. Ночь пятая: В объятиях без будущего

В половине двенадцатого ночи пятницы сижу в гостиной. Весь день молчали. Не потому, что нечего сказать — слишком много всего. Слишком больно. Слишком страшно. Каждое слово могло стать последним, каждое прикосновение — прощальным. Яр сидел на диване, листал книгу — ту самую, с гаданиями. Смотрел в окно, на облака, которые собирались в тяжёлые тучи. Я — на кухне, пила кофе, гладила Кощея, перебирала в голове слова Купалы. Они врезались в память, как зазубренным ножом.

«К седьмой ночи ты должна решить».

Сегодня — пятая. Осталось две. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Каждая — как удар сердца.

Думала весь день. С утра до вечера. О том, что если скажу «люблю» — стану пустой. Как выжженное поле. Как эта квартира без мебели. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Буду ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Даже боль станет чужой, как телевизор, который работает фоном. Если скажу «не хочу» — он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у меня на глазах. Буду помнить его лицо, его голос, его руки — но он исчезнет. Навсегда. И буду знать, что это я его убила. Своими словами. Своим страхом.

Оба варианта — смерть. Его или моя. Душевная или физическая.

Но есть третий путь — тот, о котором говорила Марфа. Любовь сильнее магии. Рискнуть. По-настоящему. Без страховки. Без плана Б. Просто взять и полюбить — так, чтобы бог содрогнулся. Но для этого нужно не бояться. А я боюсь. Боюсь сгореть, как та Ульяна. Боюсь, что не получится. Боюсь, что Купала окажется сильнее. Боюсь, что моя любовь — не та, не такая сильная, не чистая, с примесью страха и эгоизма. Не умею рисковать. Умею просчитывать, планировать, контролировать. Красный диплом, MBA, карьера, квартира — всё построено на контроле. А тут — полная неопределённость. Никаких гарантий. Только вера. В себя. В него. В любовь, которую раньше даже не считала реальной.

Поэтому выбрала четвёртый вариант. Самый трусливый. Самый человеческий.

«Не буду влюбляться, — решила. — Просто переспим ещё раз. И всё. Заткну чувства. Закрою сердце на замок. А в нужный момент скажу "не хочу". Он умрёт, сохраню память, но не буду чувствовать. Зато не придётся выбирать. Зато не придётся гореть».

Глупо. Знаю. Жестоко. Знаю. Трусливо. Знаю. Но другого не придумала. Другого не нашла в себе.

Встаю с кухонного стула. Ноги дрожат, в горле ком, ладони мокрые от пота. Иду в гостиную. Яр поднимает голову, смотрит на меня — глаза серые, усталые, с красными прожилками. Он не спал эту ночь. Слышала, как он ходил по комнате, как скрипел диван, как он тихо, едва слышно, произносил моё имя в темноту.

— Ты чего? — спрашивает.

— Хочу тебя, — говорю. Грубо, резко, без предисловий. Голос чужой, будто не мой, будто его произносит кто-то другой — злая, отчаявшаяся версия меня.

— Алиса...

— Не надо слов. Просто будь. Не думай. Не спрашивай. Просто будь.

Сажусь на него сверху, обхватываю лицо руками, целую. Агрессивно, жадно, кусая губы почти до крови. Он отвечает — сначала осторожно, потом всё смелее, будто тоже решил забыть. Руки ложатся на талию, притягивают ближе. Чувствую, как он напряжён, как его сердце колотится — не от страсти, от тревоги.

— Что с тобой? — шепчет между поцелуями. — Ты плакала? У тебя глаза красные, и ты дрожишь, как осиновый лист.

— Ничего. Хочу. Сейчас. Не останавливайся.

— Ты странная. Дрожишь. И пахнешь отчаянием.

— Нормальная. Заткнись и целуй. Пожалуйста. Просто целуй.

Он подхватывает меня, несёт в спальню. Свечи сегодня не зажигала — только свет из окна. Луна почти полная, завтра будет полнолуние. Точно такое же, как в ночь гадания. Только тогда была другой. Тогда не знала, что такое любовь. Думала, что знаю. Думала, что любовь — это когда мужчина дарит цветы и говорит красивые слова. Теперь знаю — любовь это когда он молчит, но смотрит так, что сердце останавливается. Когда он готов умереть, чтобы ты жила. Когда он ждёт пятьсот лет и не жалеет.

Секс на этот раз другой. Не нежный, не медленный, как вчера. Не бережный, как в первую ночь. Грубый, отчаянный, будто прощаемся. Будто знаем, что это в последний раз. Я сверху — доминирую, задаю ритм, сама решаю, как глубоко, как быстро. Впиваюсь ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Хочу запомнить его запах — дым и мята, смешанные с потом и чем-то сладким, как мёд. Его вкус — горьковатый, солоноватый, с привкусом крови от укушенной губы. Его стоны — хриплые, сдавленные, как у зверя, который не хочет, но не может остановиться. Чтобы потом, когда он уйдёт или когда стану пустой, хоть что-то осталось. Чтобы было что вспоминать в холодной пустоте.

Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — не только страсть, но и боль. Боль от того, что закрылась. Боль от того, что боюсь. Боль от того, что он не может помочь. Его руки сжимают мои бёдра, помогают двигаться, но чувствую — он сдерживается. Он не перехватывает инициативу, хотя мог бы. Он ждёт. Он даёт делать то, что хочу. Даже если это неправильно. Даже если это больно.

— Алиса, — шепчет. — Ты не сможешь меня не полюбить. Сколько бы ни убегала. Сколько бы ни пряталась за этой броней.

— Не начинай.

— Ты не сможешь. Потому что я уже люблю тебя. С первой ночи. С первой секунды, как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была злая, красивая, напуганная — и я понял. Понял, что ждал пятьсот лет именно тебя.

— Сказала — не начинай!

— А я говорю. Ты можешь притворяться, можешь злиться, можешь убегать в парк, можешь пить настойку Марфы. Но ты меня любишь. Чувствую. Через ожог. Через каждое прикосновение. Через то, как ты дрожишь, когда целую тебя в шею.

Замираю. Слова врезаются в грудь, как нож. Как тот самый нож, которым Купала режет чужие судьбы. Потому что он прав. Потому что люблю. Потому что боюсь себе признаться. Boюсь, что если признаюсь — придётся выбирать. А если выберу — потеряю. Или его, или себя.

— Нет, — шепчу. — Не люблю. Это просто страсть. Это просто гормоны. Это просто...

— Врёшь. Ты никогда не умела врать. Даже Антону. Даже клиентам. Даже себе. У тебя уши краснеют, когда ты врёшь. Сейчас они пунцовые.

— Не вру.

— Тогда скажи «не хочу». Сейчас. Я уязвим. Я открыт. Я не защищён. Скажи — и договор расторгнется. Я умру. Ты будешь свободна. Сможешь жить дальше. Забудешь меня. Или не забудешь — но я умру. Скажи, Алиса. Если не любишь — скажи. Одно слово. Три слога. «Не хо-чу». Всего три слога, и я исчезну. Навсегда.

— Замолчи!

— Скажи. Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не любишь. Приму любой твой выбор. Даже этот.

— Я... я...

Слова застревают в горле. Не могу. Потому что если скажу — он умрёт. Потому что люблю. Потому что дура. Потому что впервые в жизни хочу не контролировать, а чувствовать. Потому что он — единственный, кто увидел меня настоящую. Без маски «сильная и независимая». Без маски «успешный пиарщик». Без маски «у меня всё под контролем». Он увидел Алису, которая плачет во сне. Которая хочет, чтобы её обняли. Которая боится одиночества. И не отвернулся.

Отталкиваю его. Слезаю с кровати. Ноги дрожат, в висках стучит, слёзы душат. Натягиваю халат — тот самый, махровый, розовый, в котором спала в первую ночь. Он кажется теперь смешным — зайчики, розовый цвет, детская наивность. Как я сама. Напускная твёрдость и детский страх внутри.

— Уйди! — кричу. — Я тебя не хочу! Уйди! Оставь меня! Пожалуйста, уйди!

Он садится на кровати, смотрит на меня. Глаза — не серые, не алые, а прозрачные, как вода в горном ручье. В них нет обиды, нет злости, только боль и любовь. Странная смесь, от которой хочется выть, уткнувшись в подушку. Он не двигается несколько секунд, потом медленно поднимается.

— Ты сказала «не хочу», — тихо говорит. — Но не в момент моей уязвимости. Договор не разорван. Я жив. Ты жива. Мы оба живы.

— Знаю.

— Зачем тогда? Зачем ты это сделала? Зачем позвала меня, если не можешь сказать правду?

— Не знаю. Просто... уйди. Пожалуйста. Не могу тебя видеть. Не сейчас.

Он встаёт, натягивает джинсы. Футболку берёт в руки, но не надевает — так и идёт к двери, босиком, с голым торсом, со шрамами на спине. Lунный свет падает на его лопатки, и вижу — там, где когда-то были крылья, остались только неровные рубцы. Останавливается на пороге. Оборачивается. Свет из окна освещает его лицо — бледное, измождённое, красивое даже сейчас.

— Алиса, — говорит. Голос тихий, почти шёпот. — Я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь в ответ. Даже если выберешь мою смерть. Даже если станешь пустой. Даже если забудешь меня. Буду любить. Всегда. Пятьсот лет ждал — подожду ещё. Хоть вечность.

Выходит. Закрывает дверь. Слышу, как он идёт в гостиную. Как падает на диван. Как тихо — не плачет, не стонет, не ругается — просто молчит. И эта тишина громче любого крика.

Падаю на кровать. Зарываюсь лицом в подушку. Плачу. Всхлипываю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, наволочка становится мокрой, солёной. Кусaю подушку, чтобы не закричать. Потому что если закричу — он услышит. Придёт. Обнимет. Спросит, что случилось. А не могу ему сказать. Не могу признаться, что люблю. Не могу признаться, что боюсь. Боюсь не смерти. Боюсь, что моя любовь окажется недостаточно сильной. Что не смогу его спасти. Что подведу.

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Самая идиотка из всех идиоток. Ты могла его спасти. Могла просто сказать «люблю». И всё. И он стал бы человеком. А ты — пустой. Но зато живой. Зато он живой.

Ожог на запястье пульсирует алым — больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу раскалённым железом. Золотой свет, который был вчера, погас. Осталась только боль и пустота. И тишина за стеной.

— Прости, — шепчу ожогу. — Прости, Яр. Не могу. Слишком трусливая.

Ожог не отвечает. Только пульсирует в такт моему сердцу.

Восемь утра субботы. Не спала почти всю ночь. Часа в два перестала плакать, просто лежала, смотрела в потолок. На проектор звёздного неба — Лена подарила, чтобы помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас эти звёзды казались насмешкой. Какая вселенная? Какие проблемы? У меня есть только он и один день. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов — даже сны отвернулись, будто испугались. Проснулась в шесть, долго лежала, слушая, как за стенкой тихо. Яр не храпел, не ворочался — может, тоже не спал, но не подавал признаков жизни.

Встаю. Ноги ватные, голова чугунная, глаза опухшие, как после похорон. Иду в ванную. Смотрю в зеркало — на меня смотрит чужая женщина. Красные глаза, распухший нос, бледная кожа, засосы на шее. Вчерашние. Они уже начали желтеть по краям. Как память о том, что было. Как намёк на то, что скоро всё станет прошлым. Провожу пальцами по этим следам — они почти не болят, только чешутся. Заживают.

Надеваю водолазку — чёрную, с высоким воротом, чтобы не видеть эти следы. Чтобы не вспоминать. Чтобы не плакать снова.

Иду на кухню. Яр сидит на диване в гостиной, спиной ко мне. Не оборачивается. На нём чистая рубашка — белая, льняная, он нашёл её в шкафу, там ещё была стопка старых вещей, которые не носила. Волосы мокрые — он только что из душа. Запах дыма и мяты слабый, почти не чувствуется. Будто он специально смыл его. Будто хочет исчезнуть постепенно.

Молча наливаю кофе. Молча пью. Молча смотрю в окно. За окном — серое утро, собирается дождь. Капли уже стучат по стеклу, стекают вниз. Как слёзы. Как мои слёзы. Кощей приходит, трётся об ноги, но не глажу его — просто смотрю в одну точку.

Яр не выходит. Я не зову.

Телефон вибрирует. Лена. Открываю сообщение — она прислала мем. Горящий феникс, подпись: «Твоя личная жизнь».

Горько улыбаюсь. Пальцы дрожат, когда набираю ответ.

«Иди в жопу».

Лена отвечает через секунду: «Значит, правда всё плохо. Рассказывай».

«Не сейчас».

«Когда?»

«Не знаю. Завтра. После завтра. Никогда».

«Алиса, ты меня пугаешь. Ты в порядке?»

«Нет. Но будет. Или не будет. Не знаю».

«Я приеду».

«Не надо. Я сама».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься».

«В этот раз справлюсь. Или нет».

Убираю телефон. Яр по-прежнему молчит. Я — тоже. Кощей садится на пороге между кухней и гостиной, смотрит то на меня, то на него. Будто выбирает, к кому пойти. В конце концов ложится посередине, на границе.

В десять утра звонок в дверь. Стучат — условный стук Марфы. Три коротких, два длинных. Узнаю его даже сквозь сон. Иду открывать.

Марфа Васильевна стоит на пороге. В ситцевом халате в ромашку, косынке, войлочных тапках. В руках — пузырёк с мутной жидкостью, похожей на мёд, но с горьким запахом. На поясе — связка ключей, гремит при каждом движении. За её спиной — тишина на лестничной клетке, только соседская кошка спит на подоконнике.

— Заходи, — говорю.

— Не буду. Я на минуту. Держи, — протягивает пузырёк. — Настойка из трав. Для храбрости. По рецепту моей бабки, а ей триста лет было, когда она её составляла. Бабка была ведьма знатная, её даже Купала боялся.

— Для храбрости? — беру пузырёк. Стекло тёплое, будто она держала его у печки или на груди, под халатом.

— Пей перед тем, как решение принимать. Поможет не струсить. Не думать головой. Слушать сердце.

— А если уже струсила?

— Тогда пей две ложки. И не вздумай разбавлять — силу потеряет. И не пей сразу всю — сердце остановится. Я серьёзно, не шучу.

— Марфа, — смотрю на неё. — Завтра последняя ночь. Не знаю, что делать. Совсем. В тупике.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. — Она смотрит поверх очков. В её глазах — не только мудрость, но и что-то тёплое, бабушкино, от чего хочется заплакать. — Ты его любишь. Он тебя любит. А любовь — это риск. Всегда. Даже без демонов и богов. Даже без проклятий. Даже в обычной жизни. Думаешь, твоя мать не боялась, когда рожала тебя? Боялась. Но родила. Потому что любила.

— А если ошибусь?

— Тогда будешь жалеть до конца жизни. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Но если не рискнёшь — будешь жалеть ещё больше. Потому что будешь знать, что могла. Но не попробовала.

— А та девушка, Ульяна? Она рискнула. И сгорела.

— Ульяна была одна. А у тебя есть мы. Лена, Катя, я, твой демон. Пять человек против одного бога. И у нас есть то, чего не было у неё — время, информация и интернет.

— Интернет против бога?

— А почему нет? Бог — в голове, а интернет — в телефоне. Иногда помогает. Катя там такое нарыла... но не буду забегать вперёд. Завтра всё расскажу.

Она уходит, шаркая тапками по лестнице. Закрываю дверь. Смотрю на пузырёк. Травы пахнут полынью, мятой, чем-то сладким, похожим на мёд, и ещё — дымом. Откупориваю, нюхаю — горько, но не противно. Внутри разливается тепло, даже не глотая.

— Яр, — зову.

Он не отвечает.

— Яр, иди сюда. Пожалуйста.

Слышу, как он встаёт с дивана. Медленно идёт. Останавливается в дверях кухни. На пороге, не переступая. Смотрит на меня — глаза серые, усталые, под ними круги, как у меня.

— Что? — голос севший, хриплый. Будто он тоже плакал, но не хочет показывать.

— Марфа принесла настойку. Для храбрости.

— Тебе не нужна храбрость. Тебе нужно решиться.

— Это одно и то же.

— Нет, — он качает головой. — Храбрость — это не бояться. А решимость — это бояться, но делать. Ты боишься. Это нормально. Но ты должна сделать.

— И что мне делать?

— Выбирать. Меня или пустоту. Жизнь или смерть. Любовь или страх.

— А если выберу тебя — Купала сотрёт память. Перестану любить. Даже тебя. Даже Лену. Даже Кощея.

— А если выберешь мою смерть — я умру. А ты останешься с памятью и будешь страдать. Каждый день смотреть на ожог и вспоминать, что могла меня спасти, но не решилась.

— Оба варианта плохие.

— Третий — рискнуть. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии. Чтобы Купала испугался. Чтобы он сам отказался от своих правил.

— А если сгорю?

— Тогда сгорим вместе. Как в той сказке. Как Ульяна. Но я буду рядом. Держать за руку. До самого конца.

— Ты хочешь, чтобы я сгорела?

— Нет, — он подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Его пальцы застывают в сантиметре от плеча. — Я хочу, чтобы ты жила. Счастливо. Со мной или без меня. Но счастливо. Если выберешь пустоту — не будешь счастлива. Если выберешь мою смерть — тем более. Остаётся только рискнуть.

— Без тебя не буду счастлива.

— Тогда выбирай меня.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — ждёт. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети. На шрамы на груди, которые целовала. На родинку на шее, которую заметила только вчера.

— Не могу, — шепчу. — Боюсь.

— Можешь. Просто скажи. Не завтра. Не послезавтра. Сейчас.

— Не сейчас. Завтра. В последнюю ночь. На Лысой горе. Как тогда, когда я тебя призвала.

— Завтра будет поздно?

— Завтра будет время.

Он кивает. Возвращается в гостиную. Садится на диван, берёт книгу, но не читает — просто смотрит в одну точку на стене. Остаюсь на кухне. Пью настойку — горькую, пахнущую полынью и мёдом. Внутри разливается тепло, но не то, которое от любви. Другое — искусственное, травяное, временное. Оно согревает, но не лечит.

«Завтра, — думаю. — Завтра решу. Сегодня — просто побуду с ним. Последний спокойный день. Последний день, когда ещё можем притворяться, что всё нормально».

Остаток дня провели молча. Смотрела сериал — «Кухню», ту самую, которую он полюбил. Он читал книгу, но видела, что глаза бегают по строчкам, не останавливаясь. Кощей спал у нас на коленях — переползал от меня к Яру, от Яра ко мне, будто пытался нас соединить. Вечером заказали пиццу — с ананасами, он уже не спорил. Даже съел два куска и сказал: «Нормально». Ели молча. Пили чай молча. Смотрела на его руки — красивые, сильные, с длинными пальцами. Запоминала их форму, шрамы, мозоли от меча, который он держал пятьсот лет назад. На случай, если завтра их больше не увижу.

Перед сном он подошёл ко мне. Взял за руку. Пальцы горячие, как всегда, как в первую ночь.

— Алиса, — сказал.

— Что?

— Что бы ты ни решила завтра — не пожалел. Ни одной минуты. Ни одного поцелуя. Ни одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Я тоже, — шепчу. — Ты — лучшее, что случилось со мной за двадцать восемь лет. Даже с учётом того, что ты вылез из печной вытяжки и перепачкал мою кухню сажей.

— Прости за сажу.

— Не прощу. Будешь убирать до конца жизни.

— Хорошо, — улыбнулся. Слабо, уголками губ, но улыбнулся.

Поцеловал меня в лоб. Долго, будто прощаясь. Его губы были сухими, горячими, и чувствовала, как они дрожат.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Яр.

Он ушёл в гостиную. Я — в спальню. Легла, закрыла глаза. Долго не могла уснуть. Ожог на запястье светился алым — тревожно, пульсирующе, как сердце перелётной птицы. Гладила его большим пальцем, шептала:

— Завтра всё решится. Завтра стану смелой. Или не стану. Но хотя бы попробую. Хотя бы не сбегу.

Потом достала пузырёк Марфы, отпила ещё глоток. Горько, тепло, страшно. И уснула — тяжело, без снов, как в пропасть.