Глава 11. Вторжение бога Купалы

Солнце заливает кухню, Кощей дремлет на подоконнике, свернувшись калачиком, и лишь иногда вздрагивает во сне. Сижу за столом, Яр напротив, пьёт кофе из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». На нём моя футболка (сегодня — чёрная, с надписью «Я не сплетница, я просто много знаю»), джинсы и босиком. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — он заснул на диване под утро, не стала его будить.

— Ты сегодня счастливая, — замечает он, отставляя кружку.

— С чего ты взял?

— Улыбаешься. Всё утро. Даже когда чистила зубы. Слышал, как ты напевала что-то в ванной.

— Это не улыбка, это гримаса. Лицо затекло после сна.

— Нет, это улыбка. У тебя ямочка на левой щеке. Заметил вчера, когда ты смеялась над сериалом.

— У меня нет ямочки.

— Есть. Я нашёл. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Ты слишком много на меня смотришь.

— Недостаточно, — он протягивает руку через стол, берёт за пальцы. — Могу смотреть на тебя вечность.

— У тебя вечности нет. Осталось три ночи.

— Тогда буду смотреть без перерыва. Не спать, не есть, не моргать. Только смотреть.

— Ты с ума сошёл.

— Немного. Но это от любви.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Ты не верила.

— А сейчас поверю?

— Сейчас не надо, — он целует пальцы. — Сейчас надо пить кофе, пока не остыл.

Смеюсь. Он целует пальцы. Ожог на запястье теплеет — ровно, золотисто, как маленькое солнце. Чувствую это тепло даже через кожу.

Вдруг — звонок в дверь. Резкий, требовательный, не как у соседей. Не как у Марфы — та стучит условным стуком: три коротких, два длинных. А тут — просто трезвон, будто кто-то давит на кнопку и не отпускает. Кощей вскакивает, выгибает спину, шерсть дыбом. Шипит — так, как слышала от него только раз, когда он увидел чужого кота во дворе.

— Кто это? — Яр напрягается, глаза из янтарных становятся алыми. Его пальцы сжимают кружку так, что она трещит.

— Не знаю. Никого не жду. Может, курьер?

— Курьеры звонят из домофона. А это — в дверь.

Иду к двери. Смотрю в глазок. На площадке стоит парень. Лет двадцать пять, в цветастых шортах до колен, сандалиях на босу ногу, футболке с надписью «Sunshine» и улыбкой, которая не обещает ничего хорошего. На голове — венок из живых полевых цветов, за плечами — укулеле. Улыбается во все тридцать два зуба, но глаза — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками.

— Кто это? — шепчет Яр, стоя за спиной.

— Не знаю. Похож на организатора фестиваля «Вдохновение». Или на того, кто потерялся по пути на Бали.

— Не открывай.

— А если он сосед?

— У соседей нет укулеле. И таких глаз.

Открываю. Парень входит без приглашения, отодвигает плечом. Проходит в прихожую, скидывает сандалии, идёт на кухню. Садится на мой стул, кладёт ноги на стол — прямо на скатерть, которую вчера стирала. Кощей прыгает с подоконника и убегает в спальню, даже не оглянувшись.

— Привет, — говорит парень. — Я Купала. Бог летнего солнцестояния. Ты, Алиса, портишь мне игрушку.

Смотрю на него. Потом на Яра. Яр побледнел так, что его шрамы на груди стали видны через футболку. Его глаза горят алым, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты похож на организатора фестиваля «Вдохновение», — говорю. — Спился там, что ли? Или это у тебя профессиональное?

— А я и есть организатор, — Купала ухмыляется, берёт мою кружку, отпивает кофе. Морщится, будто лимон съел. — Мир — мой фестиваль. Люди — мои зрители. А ты, Алиса, — плохая зрительница. Слишком много импровизируешь.

— Ничего не импровизирую. Я живу.

— Вот это и есть импровизация. А я люблю, когда всё по сценарию. Когда страдают красиво, по правилам.

— Не нравится — не пей, — выхватываю кружку. — Что тебе надо?

Купала вздыхает, закидывает руки за голову. Укулеле звенит — тонко, фальшиво.

— Объясняю для непонятливых. Наложил проклятие на Яра пятьсот лет назад. За то, что ослушался. Полюбил смертную — Веду. Думал, что она — его судьба. А она оказалась дрянью, но это не важно. Важно, что он нарушил правило. Огненный Змей не имеет права любить. Он — инструмент.

— Он человек, — говорю. — Больше, чем ты.

Купала смеётся. Громко, раскатисто, будто я рассказала анекдот.

— Обижаешь, смертная. Я — бог. Выше человеческого. Выше любви, выше страха, выше смерти. Я — вечность.

— Ты — самодур с укулеле, — Яр делает шаг вперёд, заслоняет собой. — Уходи. Не трогай её.

— Не трону, — Купала поднимает руки, изображая безобидность. — Пришёл поговорить. Предложить сделку. Честную, по-божески.

— Какую сделку? — спрашиваю из-за плеча Яра.

Купала смотрит на меня. Глаза светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у козы. От этого взгляда становится не по себе — будто он видит насквозь, видит все страхи, все тайны.

— Ты «размягчаешь» Яра, Алиса. Он становится человечным. Слабым. Это мне не нравится. Если ты полюбишь его по-настоящему, искренне, не из жалости, не из страха — я потеряю власть над ним. Проклятие спадёт. Он станет человеком. А я останусь без игрушки. А игрушки люблю. Особенно такие, которые горят.

— И что ты предлагаешь?

— Выбор. К седьмой ночи — к воскресенью — ты должна решить. Либо ты скажешь ему «люблю» — тогда сниму проклятие, но сотру у тебя память о любви вообще. Станешь эмоционально плоской. Как доска. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Только холод и пустота. Будешь ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Ничего.

— А второй вариант?

— Ты скажешь «не хочу» в момент его уязвимости. Когда он будет слаб, напуган, подавлен. Я скажу, когда именно. Ты произнесёшь эти слова — и он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у тебя на глазах. А ты останешься с памятью, но без любви. Как в первом варианте, только он будет мёртв. И будешь помнить, что это ты его убила.

Молчу. Внутри всё кипит — злость, страх, отчаяние. Ожог на запястье пульсирует алым — впервые за несколько дней. Больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу.

— Ты чудовище, — говорю.

— Я бог, — поправляет он. — Боги не бывают добрыми. Мы — как природа. Можем согреть, можем убить. Можем дать урожай, а можем наслать засуху. Выбор за вами.

— Выбор? Это шантаж! Это не выбор, это два трупа!

— Это условия игры. Ты в неё вступила, когда пошла на Лысую гору. Не нравится — не играй. Но теперь поздно.

— Не играю. Я живу.

— Какая разница? — он пожимает плечами. — Жизнь — это тоже игра. Только правила не объясняют.

Вскакиваю. Бегу в прихожую, хватаю кочергу — старую, чугунную, от камина, который никогда не топится. Она тяжёлая, холодная, пахнет пылью и металлом. Возвращаюсь на кухню, замахиваюсь.

— Убирайся вон, пока я тебя не огрела! Я тебя, бога, кочергой — и в мусорку!

Купала не двигается. Смотрит на кочергу, на меня. Улыбается — спокойно, снисходительно.

— Смелая. Мне нравится. Но не наглей. Я бог или кто?

Он щёлкает пальцами. Кочерга вылетает из рук, падает на пол с грохотом, отскакивает к плите. Пальцы обжигает — не больно, но неприятно. Купала встаёт, поправляет венок, одёргивает футболку. На столе остаётся цветок — папоротник. Светящийся, золотистый, как мой ожог. Лепестки мерцают, переливаются, будто живые.

— Подумай, Алиса. До воскресенья. У тебя есть два дня. Два дня, чтобы решить — убить любимого или умереть самой. Эмоционально — умереть. А ты, Яр, — он смотрит на демона. — Не вмешивайся. Её выбор. Её судьба. Если скажешь хоть слово — сделаю так, что она выберет смерть. Твою.

Он исчезает. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни, и цветок на столе, и кочерга на полу.

Стою посреди кухни. Руки дрожат, дыхание сбито, в висках стучит. Яр смотрит — глаза теперь не алые, а серые, потухшие, как небо перед грозой.

— Ты знал, — говорю. — Знал про этот выбор. Про два варианта. Почему не сказал?

— Боялся, — тихо отвечает. Голос севший, чужой. — Боялся, что ты выберешь его смерть. Или свою пустоту. Боялся потерять тебя ещё до того, как нашёл.

— Ты мог мне сказать! Мы могли вместе искать третий путь!

— А что бы изменилось? Ты бы полюбила меня меньше? Или больше? Ты бы не пошла в Навь? Не танцевала огненный танец? Не пришла ко мне в постель?

— Я бы... не знаю. Но имела право знать! Это моя жизнь! Моя любовь!

— Знала, — он делает шаг ко мне. — Марфа рассказала. Слышал, как вы говорили. Ты просто не хотела верить, что выбор так жесток. Ты надеялась, что есть третий путь.

— Я верила. Надеюсь до сих пор.

— Третий путь — это смерть, — он протягивает руку, пытается взять за локоть. — Не хочу, чтобы ты умирала. Ни телом, ни душой.

— А я не хочу, чтобы умирал ты! И не хочу становиться пустой!

— Тогда... не знаю, — он опускает руки. Плечи обвисают, становится ниже ростом, будто из него выпустили воздух. — Не могу тебе помочь. Это твой выбор. Только твой. Купала прав — не имею права вмешиваться.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — сгорбленный, чужой, будто незнакомый. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети.

— Мне нужно выйти, — говорю.

— Куда?

— В парк. Подышать. Подумать. Не могу здесь сидеть, в этой кухне, где только что стоял бог с укулеле.

— Я с тобой.

— Нет. Один. — Надеваю кроссовки, хватаю ключи. — Не ходи за мной. Пожалуйста.

Он не отвечает. Только смотрит.

Выхожу. Хлопаю дверью так, что в прихожей падает зонт.

Иду по аллее в городском парке. Деревья уже не молодые, с густыми кронами, которые дают тень. В воздухе пахнет жареными семечками, пылью, мокрым асфальтом — утром был дождь. Люди сидят на скамейках, читают книги, кормят голубей, разговаривают по телефону. Обычный день. Обычная жизнь. В которой нужно решить — убить демона или стать пустой.

Сажусь на скамейку у фонтана. Вода журчит, переливается на солнце, дети бегают вокруг, визжат, брызгаются. Смотрю на них и думаю: «А что, если никогда не смогу родить? Что, если выбор, который сделаю, убьёт не только любовь, но и способность иметь детей? Что, если Купала заберёт всё?»

Телефон вибрирует. Лена.

— Ты где? — её голос встревоженный, даже сквозь динамик слышно, что она бежит.

— В парке. У фонтана.

— Знаю. Я за углом. Марфа сказала, что к тебе приходил Купала. И что ты сбежала с кочергой.

— Марфа — сплетница. Она всё видит в щёлочку.

— А правда?

— Правда.

— Иду. Сиди.

Через минуту Лена садится рядом. На ней розовые волосы (сегодня особенно яркие, будто она их заново покрасила), винтажное платье в цветочек, кеды и огромные серьги-кольца. Смотрит, вздыхает. Обнимает.

— Ты плакала?

— Нет.

— Врёшь. Глаза красные. И нос красный.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— От солнца.

— Солнце за тучами. Сейчас дождь будет.

— От пыльцы.

— Алиса, — она берёт за руку, сжимает. — Рассказывай. Всё. С самого начала.

Рассказываю. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора — «люблю» и «не хочу». Про то, что Яр знал и молчал. Про то, что есть два дня — до воскресенья. Про то, что сердце болит так, будто его уже вырывают.

Лена слушает молча. Это на неё не похоже — она обычно перебивает, комментирует, смеётся, задаёт глупые вопросы. Сейчас сидит тихо, сжимает ладонь, иногда гладит большим пальцем. На её глазах блестят слёзы.

— Ты его любишь? — спрашивает.

— Не знаю.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. Боишься, что если признаешься — придётся выбирать.

— А если признаюсь — Купала сотрёт память. Перестану любить вообще. Даже тебя. Даже Катю. Даже Кощея.

— А если не признаешься — он умрёт.

— Да.

— И что выберешь?

— Не знаю, — шепчу. — Оба варианта — смерть. Его смерть или моя. Душевная.

— Не оба, — Лена поворачивается. — Есть третий путь.

— Марфа говорила. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы. Но та девушка сгорела. Ульяна.

— Та девушка была не ты.

— А что во мне особенного? Обычный пиарщик, который уволился с работы. Нет магии, нет силы, нет крыльев.

— Ты — Алиса. Упрямая, злая, красивая. Ты уволилась с работы, чтобы открыть своё агентство. Пошла в лес в купальскую ночь из спора с подругами. Не боишься скандалов, не боишься Олю, не боишься Антона. Даже демона не боишься — ты его в постель затащила.

— Боюсь.

— Но идёшь вперёд. Это и есть смелость. Идёшь, даже когда страшно. Это и есть любовь.

Молчу. Вода в фонтане журчит, дети визжат, где-то играет музыка — уличный музыкант на аккордеоне. Лена не отпускает руку.

— Катя что-то нашла в интернете, — Лена достаёт телефон. — Про Купалу. Древние тексты. Сказала, что пока не уверена, но есть зацепка.

— Катя? В интернете? Она же врач. Она в интернете только рецепты ищет.

— Врачи тоже умеют гуглить. Особенно когда подруга в беде.

Лена показывает экран. Катя прислала длинное сообщение, с кучей смайликов и капслоком.

«Алиса, слушай сюда. Я покопалась в древних форумах (да, есть форумы для мифологов-любителей, не смейся). Купалу можно обмануть, если любовь будет добровольной жертвой. Не жертвой одного из влюблённых, а жертвой бога — то есть он сам должен отказаться от своей власти. Но для этого нужно, чтобы любовь была сильнее его магии. Как это сделать — не написано. Но есть одна фраза: "Кровь сердца, пролитая по доброй воле, гасит огонь божественной воли". Может, нужно, чтобы кто-то из вас пролил кровь? Или чтобы Яр сам отрёкся от проклятия? Я не знаю. Но это хоть что-то. Держитесь. Я после смены приеду. Катя».

Читаю. Перечитываю. Фраза «кровь сердца» застревает в голове.

— «Кровь сердца», — говорю. — Что это значит? Сердце не кровоточит, если его не ранить.

— Не знаю, — Лена убирает телефон. — Но Катя обещала ещё поискать. И Марфа сказала, что у неё есть старинная рукопись, где про это написано. Какая-то ведьмовская книга.

— Марфа — кикимора. Она может врать. Может придумывать.

— А может, и нет. Она тебя любит. Ты её единственная соседка, которая не жалуется на запах трав и не вызывает полицию, когда она поёт по ночам.

— Травы у неё пахнут вкусно. А поёт она тихо.

— Вот видишь. Она за тебя горой. И мы за тебя горой.

Смотрю на небо. Облака плывут, закрывают солнце, потом открывают. Тени бегут по земле, как мысли в голове.

— Лена, — говорю.

— Мм?

— Боюсь. Не за себя. За него. Если выберу «люблю» — он выживет, но стану пустой. Перестану чувствовать. Даже боль. А если выберу «не хочу» — он умрёт, а я останусь с памятью, но без него. И буду знать, что это я его убила. Своими словами.

— Ты его любишь, — Лена сжимает руку так, что хрустят пальцы. — Вижу. И он тебя любит. А любовь сильнее любого бога. Даже Купалы. Придумаем, как его надуть.

— Как?

— Не знаю пока. Но придумаем. У нас есть два дня. И команда: ты, я, Катя, Марфа и твой демон. Пять против одного бога.

— Боги сильнее.

— А мы хитрее. Мы — женщины. И у нас есть интернет. И Марфа с её травами. И Катя с её медицинскими знаниями. И я со своим маркетингом. Придумаем.

Смеюсь. Впервые за этот день.

— Ты идиотка, Лена.

— Твоя идиотка. Идём домой. Яр там, наверное, уже извёлся. Он, когда ты вышла, звонил мне. Спрашивал, где ты.

— Он тебе звонил? У него нет телефона.

— Он звонил с твоего домашнего. На стационарный. Чуть не упала, когда услышала мужской голос.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, чтобы не переживал. Что ты в парке, у фонтана, и что не одна. Он сказал «спасибо». Вежливый демон.

— Он воспитанный.

— Это заметно.

Встаю. Беру её за руку. Идём по аллее к выходу из парка. Мимо проходят люди — мама с коляской, старик с газетой, подросток на самокате. Обычная жизнь.

— Лена, — говорю.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— Что приехала. Что не боишься. Что веришь в меня. Что не сказала «я же тебя предупреждала».

— Ты моя подруга, — она пожимает плечами. — Я в тебя всегда верю. Даже когда ты неправа.

— Когда я была неправа?

— Когда вышла замуж за Антона.

— Это была ошибка.

— Ошибка — это опыт. А опыт — это сила. Теперь знаешь, каких мужиков не надо брать. Надо брать демонов.

— Ты невыносима.

— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.

У выхода из парка сажусь на скамейку. Достаю телефон. Пишу Кате:

«Нашла что-нибудь ещё про "кровь сердца"? Может, это метафора?»

Катя отвечает через минуту — быстро, будто сидела и ждала сообщения.

«Пока нет. Но Марфа сказала, что это может значить "жертва по любви, а не по принуждению". То есть ты должна отдать что-то равноценное взамен. Не жизнь, не душу, а что-то другое. Может, память? Может, способность любить? Но это уже есть в условии Купалы».

«А если я отдам что-то ещё?»

«Что?»

«Не знаю. Свою карьеру? Квартиру? Кошку?»

«Кошку не отдавай. Кощей не простит. А серьёзно — думаю, это что-то нематериальное. Что-то, что для тебя очень важно. Может, твою независимость? Способность быть одной?»

«Я и так не одна. У меня есть он».

«Вот видишь. Ты уже отдала свою независимость. Осталось отдать страх».

«Страх не отдают. Его теряют».

«Тогда теряй. Я верю в тебя. Катя».

Убираю телефон. Лена смотрит на меня.

— Идём? — спрашивает.

— Идём.

Лена прощается у дверей Марфы — хочет зайти за травами для своего Вани (у него мигрень). Стучит в дверь условным стуком — три коротких, два длинных. Марфа открывает сразу, будто ждала.

— Алиса, — говорит она, выглядывая из-за косяка. — Ты как?

— Жива.

— А он?

— Тоже жив.

— Купала ушёл?

— Ушёл. Сказал подумать до воскресенья.

— Думай, — кивает Марфа. — Но помни: сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить. Слушай сердце.

— А если сердце молчит?

— Не молчит. Ты просто не слышишь из-за шума в голове.

Она даёт Лене пучок мяты и банку с какой-то мутной жидкостью («от головы, закапывать в виски»). Лена благодарит, обещает забежать завтра.

— Ты одна дойдёшь? — спрашивает Лена.

— Дойду. Пятый этаж, не Эверест. Сотни раз поднималась.

— Если что — звони. Я рядом.

— Знаю.

Поднимаюсь. Каждая ступенька даётся с трудом — не физически, а морально. На втором этаже останавливаюсь, смотрю в окно на лестничной клетке. На улице собирается дождь, темнеет, люди ускоряют шаг.

«Два дня, — думаю. — Два дня, чтобы решить. Или он, или я. Или смерть, или пустота».

Открываю дверь. Яр сидит на диване, в той же позе, в которой его оставила. Не переоделся, не поел, не пил. Просто сидит, смотрит в стену. Глаза потухшие, серые, руки сжаты в кулаки.

— Алиса, — говорит. — Прости.

— За что?

— Что не сказал. Что испугался. Что втянул тебя в это. Что не могу защитить.

— Ты не втягивал. Я сама. Спор с подругами, дурацкое гадание, глупая гордость.

— Я мог отказаться. Мог не приходить.

— Мог?

— Нет, — он качает головой. — Не мог. Ритуал сильнее меня. Сильнее любого демона. Купала сильнее.

— Он не сильнее любви.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Сажусь рядом. Беру его за руку. Пальцы холодные, хотя он всегда горячий.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю. — Лена, Катя, Марфа. Пять против одного.

— Пять?

— Ты тоже в команде. Ты — пятый.

— Я — причина проблемы.

— Ты — часть решения, — поправляю. — Без тебя ничего не получится.

Он смотрит на меня. В глазах появляется слабый свет — не алый, не золотистый, а просто тёплый, живой.

— Ты не боишься? — спрашивает.

— Боюсь. Но иду вперёд. Как всегда.

— Как всегда, — кивает. — Ты всегда идёшь вперёд. Даже когда страшно. Даже когда больно. Это я в тебя и влюбился.

— Ты не говорил «влюбился».

— Говорю сейчас. Влюбился. С первого взгляда. Когда ты брызнула в меня перцовым баллончиком.

— Это была любовь с первого пшика?

— Можно и так сказать.

Смеюсь. Он улыбается — слабо, но улыбается.

— А теперь давай пить чай, — говорю. — И думать.

— О чём?

— О том, как обмануть бога. У нас есть два дня. Это много.

— Мало.

— Достаточно.

Иду на кухню, ставлю чайник. Кощей вылезает из спальни, трётся об ноги, мурлычет. Наливаю кипяток в две кружки — ему мятный, мне чёрный с корицей. Садимся за стол. За окном — облака, солнце пробивается сквозь тучи, Москва шумит.

Внутри — не жар, не страх, а что-то новое. Решимость. Спокойствие. Вера.

«Не дам ему умереть, — думаю. — И себя не дам в обиду. Придумаем. Обязательно придумаем. Кровь сердца, добровольная жертва, любовь сильнее магии — что-то из этого сработает. Должно сработать».

Ожог на запястье светится золотом — ровно, спокойно. Как маяк. Как обещание.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты веришь в чудеса?

— Я — демон. Я сам чудо. Или проклятие.

— Ты — мужчина. Который меня любит. Это и есть чудо.

Он сжимает руку. Пальцы снова горячие.

— Тогда будем верить вместе, — говорит.

За окном начинается дождь. Крупные капли бьют по стеклу, стекают вниз. А внутри — тепло и тишина. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.