Это было так неловко: оглушительно чихнуть в блистательном храме богини Селесты. В абсолютной тишине, в торжественный момент молчания в конце мессы, на которую пришла, по ощущениям, половина Шолоха.
И половина этой половины дернулась, вздрогнула и подпрыгнула на месте от моего мощного чиха. Другая половина активно закрутила головами, пытаясь понять, кто это у нас такой невоспитанный. – Прахов прах!.. – прижимая ладонь ко рту, я пригнулась и попробовала укрыться за Полынью. – Спрячь меня, Полынь!
– От гнева народного? Ни за что, – фыркнул напарник.
А потом еще и сделал шаг вбок, оставляя меня одну-одинешеньку наедине с моими микробами и позором.
Впрочем, все уже потеряли ко мне интерес, вновь вернувшись к своим желаниям и благодарностям, которые особенно хотелось проговорить в преддверии праздников.
Это одна из наших традиций конца года. Лесные жители идут в какое-нибудь место, настраивающее на высокий лад, и там поочередно благодарят прошлый год за то, что он дал им и не дал, а потом выражают свои намерения на следующий. Все происходит мысленно: получается что-то вроде долгого искреннего монолога, слушать который если кому и пристало, то только богам-хранителям. Поэтому большинство шолоховцев в конце декабря направляются в церкви и проделывает все эти штуки там.
Я же обычно хожу к своему любимому Камню Мановений. Но сегодня мы с Полынью оказались в храме Селесты потому, что сюда пожелал прийти наш клиент: приехавший на встречу с главой ведомства дипломат из Скайсгарда, которого мы сопровождаем в роли то ли надсмотрщиков, то ли телохранителей – как и принято у Ловчих.
Скайсгардец – по виду настоящий бородатый воин – на своем жизненном пути приобрел столько врагов, что за последние три дня его пытались убить уже четырежды. По мне, так это признак того, что дипломат из него так себе.
Во время вчерашней стычки нападающие сбросили меня в ледяные декабрьские воды реки Нейрис. Я вынырнула живой, но с насморком. И поэтому сейчас изо всех сил сдерживалась, чтобы не чихнуть повторно, окончательно осквернив тем самым своды храма.
Наконец месса закончилась. Горожане тихонечко, в задумчивом и благостном молчании, потекли к выходу. Наш дипломат поспешил к священнику у кафедры, чтобы попросить у него благословения, а мы с Полынью наблюдали за ним, стоя возле стола со свечами и подношениями.
– Апчхи! – опять сдавленно чихнула я, но на сей раз этот позорный звук потонул в шелесте плащей и шорохе разговоров.
Полынь покачал головой:
– Малек, ты совсем расклеилась. Давай я сам провожу Годрика к выезду из города, а ты иди к аптекарю. Как-то грустно болеть перед праздниками.
– Не хочу пропускать проводы этого красавца, – я потерла слезящиеся глаза. – И вообще, я за него переживаю. Вот оставим мы его на границе Шолоха, помашем ему вслед, а дальше?.. Вдруг его уже через пару сотен метров убьют? Вчерашние ребята были воистину ужасающими.
– Слушай, ну не можем же мы за ним всю жизнь ходить, – здраво возразил Полынь. – Да и вообще: сюда из Скайсгарда он добрался живой и здоровый. Что-то мне подсказывает, что обычно он сам прекрасно обеспечивает свою безопасность, а в эти три дня выставлял нас вперед из сугубо прагматических соображений: зачем зря напрягаться, если тебе выдали двух помощников?
– Все равно я тоже хочу его проводить.
– С таким насморком это просто неприлично.
Я рассмеялась:
– М-м-м, как же ты всегда избирательно вспоминаешь о существовании приличий, Полынь!.. А насморк. Хм. Давай я куплю у священника фигурку адоранта? Пусть он вымолит мне исцеление!
Полынь закатил глаза так лихо, что я испугалась, они уже не вернутся обратно. Весь его облик сквозил скептицизмом.
– Скажи, что ты шутишь, – потребовал Внемлющий.
Адоранты были крохотными скульптурками в виде человечков в плащах-летягах, на подставке которых купивший их писал просьбу, обращенную к небесам. Затем покупатель ставил адоранта на специально предназначенный для этого выступ в храме Селесты, после чего фигурка молилась за заказчика вместо него самого – сто одиннадцать дней подряд. Затем фигурка магическим образом рассыпалась в воздухе на яркие искры. Поговаривали, что это священники просто убирали их в подсобку, стесывали старые тексты и вновь продавали пастве, но как-то раз я своими глазами увидела исчезновение адоранта. Правда, это было после того, как преступник, за которым я охотилась, хорошенько приложил меня по голове ритуальной чашей для святой воды, так что в этом случае я – ненадежный свидетель.
Сейчас, в конце года, весь храм богини Селесты был уставлен такими адорантами. Улыбающиеся, мрачные, приплясывающие, касающиеся пальцами лба, – они выглядели совершенно по-разному и, пожалуй, придавали интерьеру определенную живость. Эдакая каменная вечеринка!
Между тем наш Годрик, довольный настолько, насколько бывают довольными только туристы, прикоснувшиеся к аутентичной чужой культуре, вернулся к нам танцующей походкой.
– Я готов отправляться домой! – воскликнул он. – И настаиваю на том, чтобы по дороге мы зашли в «Чарующие Сладости Госпожи Пуэлиш». В благодарность за то, как вы помогали мне в эти дни, я просто обязан угостить вас теми чудесами, что продаются в этой пряничной лавке. Елочки из марципана, леденцовые шары с сахарным снегом или крохотные карамельные гондолы в стаканчике с ванильным молоком – что вы предпочитаете, госпожа Страждущая? Впрочем, зачем я спрашиваю! Конечно, мы возьмем все сразу!
Я с широкой улыбкой повернулась к Полыни:
– Лекарь откладывается. Я уже столько дней мечтаю зайти в эту лавку – и все никак!
– Ну тогда хотя бы выпей мой мятный сироп от кашля, – вздохнул Внемлющий, доставая для меня крохотную бутылочку.
Если в храме собралась, по ощущениям, добрая половина Шолоха, то в лавке госпожи Пуэлиш можно было найти всех остальных горожан. Мы пили горячий шоколад с разноцветными краснобелыми трубочками, наперегонки искали орешки со сгущенкой, спрятанные в вазочках со взбитыми сливками, лакомились засахаренными фиалками. Я никогда не считала себя сладкоежкой и подозревала, что этого набора сладостей мне хватит на год вперед. Это было чрезмерно; чрезмерно, но чудесно, а наш с Полынью клиент Годрик обещал запомнить поездку в Шолох как лучшее приключение года.
В какой-то момент в лавку ввалились веселые Кадия и Дахху, но Кадия тотчас с дикими негодующими криками выбежала обратно, оставив меня в некотором замешательстве от такого поведения.
– Она хотела купить тут всем сладкие подарки, – объяснил Дахху, подсаживаясь к нам за барную стойку. – Вот и растерялась. Сейчас побегает, поорет из-за неудавшегося, по ее мнению, сюрприза и вернется.
– Ничего себе «растерялась», – хмыкнул Полынь.
– Узнаю нашу Кадию, – почти с материнской гордостью сообщила я. – Чувствую, пытаясь скомпенсировать этот провал, она в итоге скупит всю лавку. Попробуешь остановить ее, хорошо, Дахху?
Он серьезно пообещал постараться.
А потом мы проводили Годрика до ворот Лунного Затмения, символически обозначавших границу Шолоха (на самом деле по нашему городу не поймешь, где он начинается и где заканчивается: привет вездесущей чаще).
К моему облегчению, там дипломата сразу же перехватили Граньи, отправившиеся ему навстречу с самых границ королевства. Они поклялись в целости и сохранности сопроводить нашего клиента до опушки Смахового леса, и, поскольку мастера границ славятся серьезностью и силой честного слова, мы с Полынью как-то успокоились. Ну, вернее, я: Полынь и так по жизни на расслабоне.
Но не успели мы развернуться и с чувством выполненного долга двинуть обратно в центр, планируя наслаждаться всякими предпраздничными делами, как нам навстречу выпорхнула снежно-белая с кружевами на крылышках ташени – зимний вариант официального ведомственного письма.
– Ну приплыли! Неужели еще одно – ааааапчхи! – дело? – вздохнула я.
– Похоже на то, – Полынь вскрыл послание, предварительно сбросив с головы капюшон (почему-то он всегда его снимает, прежде чем прочитать что-то на улице – забавная и нелогичная привычка). – Так-так. Хм. У одной госпожи-чужеземки брат лежит чуть ли не при смерти. Знахарь говорит, это не простая болезнь, а что-то, навязанное чужой волей, и просит ведомство прислать кого-то из Ловчих в помощь. Отлично! В смысле, не то отлично, что человек умирает, а то, что там есть знахарь – припряжем его тебе помочь, пока я веду допрос. Разворачивайся! И, кхм, Тинави. Укутай шею шарфом потеплее. Могу отдать свой, если хочешь, – он длиннее.
– Ух ты! – восхитилась я, расслышав ворчливо-заботливую интонацию в голосе Полыни. – Вот это поворот. Неужели у тебя, как и у Дахху, есть режим взволнованной мамочки?
– Обычно нет. Но ты умеешь пробуждать в людях невиданное и неведомое, малек. Считай это своей суперспособностью.
– Одной из, ты хотел сказать.
– Одной из, – прищурившись, согласился Полынь.
Домик госпожи Лаши Бахари и ее брата господина Чудо Бахари встретил нас свежим запахом еловых ветвей и мандаринов.
Госпожа Лаши и приглашенный ею знахарь сидели возле кровати больного, и лица у обоих были тоскливые. Пребывающий то ли в обмороке, то ли в глубоком сне Чудо выглядел повеселее: как минимум, его физиономия казалась спокойной, хоть и серой.
– Я прошелся всеми диагностическими формулами, а также исцелил его от небольших зимних заболеваний, но это не повлияло на его состояние. Это точно порча, но я не могу понять, как ее обезвредить. Проблема в том, что его состояние ухудшается с каждым часом, и я боюсь, что если не разрешить это дело сегодня же, то исход может быть фатальным, – докладывал знахарь, параллельно плетя колдовские вязи напротив моего носа.
Сообразно тому, как он шептал формулы на стародольнем, я чувствовала, что дышать становится легче, а горло дерет уже не так сильно. В воздухе поплыл легкий запах свежескошенной травы – аромат, часто сопровождающий магию исцеления.
Полынь внимательно присматривался к больному, периодически глядя на него сквозь один из своих амулетов, умеющих идентифицировать некоторые виды скрытых заклинаний.
– У вашего брата есть враги? – спросила я, оборачиваясь к госпоже Лаши.
Вернее:
– У вашего бгата есть вгаги? – ибо знахарь, как это бывает, решил напоследок усилить симптомы моей простуды, а потом срубить их единым махом, чтобы Госпожа Болезнь не осталась голодной и не посмела вернуться в ближайшее время. Так что мой голос звучал гнусаво, но сочувственно.
– Не знаю даже, – госпожа Лаши прикусила губу. – Вообще я живу за городом, но приехала на праздники. У нас с Чудом замечательные отношения, однако в письмах все не обсудишь; последний раз я была в гостях летом, а когда прибыла в Шолох позавчера, он уже слабел. Сказал, что неважно чувствует себя с прошлого вечера. Мы мало говорили, я в основном читала ему вслух. А потом он уснул – и вот. Не просыпается.
Полынь кивнул:
– Итак, таинственной болезни четыре дня. Правда, пока нам некуда применить этот факт. Следует начинать с прояснения общей ситуации. Госпожа Лаши, нам нужно знать, где работает ваш брат, где часто бывает, с кем общается. Если вы в курсе, чем он занимался до вашего приезда, тоже рассказывайте. Чем больше информации, тем лучше. Но! – Ловчий поднял указательный палец. – Постарайтесь говорить емко и быстро. Время имеет значение.
Все мы покосились на лицо Чуда, которое, кажется, становилось бледнее от минуты к минуте. Госпожа Лаши набрала в грудь побольше воздуха и затараторила. Я еле успевала записывать за ней.
Чем дальше шел ее рассказ, тем яснее становилось: если не врагов, то недоброжелателей у господина Чудо, управляющего лавкой всяких диковинок, просто до задницы.
Час спустя я стояла в Квартале Постскриптумов, сжимая в руках список людей, которые имели все причины пожелать господину Чудо Бахари чего-нибудь эдакого. Изощренного и садистского.
Напротив меня находился дом, в котором жил парень, которого Бахари со скандалом уволил две недели назад, унизив при целой лавке посетителей. За углом обитала бывшая девушка, которой он изменил – трижды, на минуточку, каждый раз с разными леди. А в пятнадцати минутах пешком отсюда стоял дом торговца, которому Чудо не заплатил за партию товара, потому что тот был в мятых упаковках.
Полынь примерно с таким же по насыщенности списком гипотетических недоброжелателей отправился на запад Шолоха. Закончив с допросами, мы встретились в «Доме Искристой Пляски» – и там я похвасталась перед напарником целым блокнотом сплетен, кляуз и откровенно непечатных высказываний о господине Бахари.
– Жесть, их даже преддверие зимних праздников не остановило от грязной ругани! – взбудораженно махала руками я. – Даже тот факт, что Чудо при смерти, не вызвал ничего, кроме «да поделом ему!» в самых разных вариациях. Что-то я начинаю сомневаться в том, что наши почтенные горожане такие лапочки, как о них принято говорить. Саблезубые волки, не иначе. Я боялась, что они оттяпают мне что-нибудь на прощание – чисто в назидание за факт знакомства с этим мерзавцем! Еле унесла ноги. В общем, – я самоуверенно плюхнулась за стол напротив Полыни, – корми меня. А то у меня стресс и все такое.
Внемлющий, с унылой физиономией рассматривающий свой столь же полный блокнот, не глядя взял сырную тарталетку с тарелки, полной закусок и ягод, и протянул мне через стол – к самым губам.
– Э, – сказала я. – Я не совсем это имела в виду.
– А все, а поздно, – фыркнул Полынь. – Открывай рот, ешь, а потом включай детективную смекалку, потому что моя буксует. Ума не приложу, как нам сократить этот обширный список подозреваемых в кратчайшие сроки.
Я послушно прожевала подношение и потребовала еще.
– Вкусно! Теперь клубничку, пожалуйста!
– Сначала дай мне теорию, госпожа нахалка.
– Вот этих пятерых можно вычеркнуть, – я ногтем провела но нескольким именам в нашем общем списке. – Их не было в городе четыре дня назад, когда Чудо заболел. А его порча относится к тому разряду, которые начинают действовать мгновенно и активация которых происходит через касание. Ты видел, у него на руке что-то вроде красной родинки? Вот это оно! Помню из курса целительства.
– Отлично, – оценил Полынь, уже пером вычеркивая нужные имена.
– Еще тарталетку! – потребовала я и сначала получила щелчок по носу, а только потом – заказанное.
Люди за соседним столиком уже давненько с откровенным интересом следили за нами, и Внемлющий шутливо развел руками:
– Если заводите гениальную домашнюю Ловчую, будьте готовы за ней ухаживать. Даже насильственно: она обычно не знает, что ей надо.
– В смысле домашнюю?!.. – начала было возмущаться я, но Полынь мстительно заткнул меня очередной едой.
– Проблема в том, что этот лохматый господин напротив меня – изверг и садист, – прожевав, мило и на полном серьезе сообщила я любопытным гостям кофейни. Судя по одежде, это были туристы, теперь смотревшие на нас во все глаза. – Он не дает спокойно жить половине города, держит в страхе продавцов украшений, является дворцовым служащим в самых страшных кошмарах и вообще всячески нарушает мир и спокойствие Лесного королевства. Никто не может с ним сладить. А меня он взял в плен и принуждает разгадывать загадки, как того требует его извращенное чувство прекрасного. Спасете меня, а?
Я проникновенно посмотрела на туристов – своим фирменным взглядом, заставляющим людей отдавать мне последние рубашки, а преступников – переставать меня бить.
– Мы… вряд ли… сладим с таким человеком. – растерянно протянул один из туристов.
– А жаль! – цокнула языком я, и мы с Полынью одновременно и не сговариваясь дернули за шторки по бокам от стола. Вжух! И они скрыли нас в импровизированной кабинке.
За шторками послышался дружный сочувственный выдох.
– Ладно, если серьезно. – я устало потерла лицо руками и вновь посмотрела на список допрошенных. – Давай также вычеркнем леди Гаррошу. У нее дома я увидела магический уголок с символами Братства Лилоцветов, а у них строго-настрого запрещено причинять вред всему живому. Словесный вред не возбраняется: она чехвостила Чудо так, что у меня чуть уши в трубочки не свернулись.
– Прекрасно. А из моих убираем Сайто из Дома Парящих – он сам сильно болен и не выходил из дома уже давно, – и торговца шелками – он, наоборот, рыдая, заламывая руки и умоляя не сажать его в тюрьму, признался, что на той неделе подсылал к Чуду мальчишек, чтобы те расписали дверь его дома непотребствами…
– Ого! – поразилась я. – Ну да, если так в его глазах выглядит страшное преступление, то он бы не стал наводить смертельную порчу.
Таким образом мы убрали еще несколько человек и с куда большим благодушием, чем прежде, уставились на список. К этому моменту я успешно слопала всю еду Полыни и, когда он вдруг заметил это, наткнулась на его гневные крики на этот счет. С той стороны нашего балдахина послышались встревоженные шепотки – судя по всему, туристы еще не ушли и теперь переживали за мою судьбу.
Я не отказала себе в удовольствии высунуть голову из-за тяжелых штор.
– Я же говорю: изверг!
– А ну вернулась! – рука Полыни втянула меня обратно.
Как и мне, ему дико нравилось по мелочи эпатировать публику.
– Ладно, малек. Теперь нас ждет самый рискованный шаг. И самый важный с учетом ограниченного времени на расследование. – он выдержал торжественную паузу. – Время включить интуицию. Если у тебя есть с собой карты туарот, или кости, или еще какая-нибудь штука – доставай. Будем выбирать, на кого из них сделать ставку как на преступника.
– Ты серьезно? – опешила я.
– Серьезней некуда. До заката меньше двух часов. Мы не успеем не то что повторно опросить – обойти всех этих людей!..
– Так, может, припряжем к нашей миссии Анте Давьера с его знаменитой чуйкой?
– У тебя тоже есть такая, да еще посвежее на шесть тысяч лет… Давай. Разминай точку межбровья или как-нибудь еще настраивайся на удачу – и погнали.
– Чур, ты тоже выдвигаешь какое-нибудь предположение.
– Безусловно. Ответственность пополам, – пожал мне руку Полынь.
Мы оба были не в восторге от такого метода решения дел. Прах побери, да мы никогда прежде не раскрывали преступления так!.. Это вообще законно?
Но что поделать. Иногда лучше сделать чушь, чем ничего не сделать.
Я свирепо уставилась на список. Полынь подпер щеку рукой и, наоборот, томно и скучающе прикрыл веки. Так прошло секунд десять.
После этого я резко выхватила из кармана монетку и щелчком подкинула ее над столом. Закрутившись в воздухе, она вскоре приземлилась на одно из имен. Я прищурилась, глядя на него, и, решительно заявив: «Ну уж нет! Так не пойдет!», сдвинула монету на другого подозреваемого – ровно в тот же момент, когда Полынь указал на него пальцем.
Наши с напарником взгляды встретились.
– Что ж, – сказала я. – Паршивая у меня интуиция или гениальная, но работает в одном направлении с твоей.
– Ага, – он решительно поднялся из-за стола. – Пойдем, чудовище.
Когда мы пересекали зал к выходу, я несколько раз оборачивалась на туристов и беззвучно показывала им, какие глубочайшие страдания я испытываю из-за необходимости идти куда-то с Этим Мужчиной.
Полынь только схватил меня за рукав летяги и, демонически хохоча, ускорился.
Человеком, которого мы так парадоксально и дружно выбрали, был тот самый торговец, чей товар Чудо однажды забрал, не оплатив и мотивировав это тем, что он пришел в мятой упаковке.
Этим товаром были скульптурки-адоранты на продажу – да-да, те самые, что молятся за хозяев в храмах, а потому упаковка не имела ровным счетом никакого значения… Устроив скандал, господин Чудо Бахари просто продемонстрировал склочный характер.
Я уже говорила сегодня с обиженным им торговцем – его звали Кайл. Снова увидев меня, да еще и в компании Полыни, он не сильно обрадовался, но все же пустил нас в дом. Там все было украшено к Новому году: над камином висел венок с остролистом, посреди комнаты высилась елка, на окнах поблескивали узоры и каллиграфические поздравления, написанные справа налево – так, чтобы их было удобно читать прохожим.
Кайл налил нам чая с корицей и апельсином и сел напротив нас в кресло. Его маленький сын вился вокруг него неугомонным ураганом и все требовал от всех троих внимания: ему очень хотелось, чтобы мы сыграли с ним в добрых эльфов и гоблинов, раз в году мирящихся друг с другом и одаривающих всех подарками.
– Почему вы думаете, что это я наложил порчу на Чудо? – наконец отчаянно вопросил Кайл.
«Это до пепла хороший вопрос, парень, – подумала я. – Потому что мы придурки, которые выбрали тебя наугад».
– У нас есть неопровержимые доказательства, – невозмутимо сообщил Полынь. – Вы уверены, что хотите, чтобы я перечислял их при вашем сыне?
– Я. – Кайл метнул взгляд в сторону ребенка, теперь увлеченно завязывающего шнурки на моих сапогах в нечто, что я вряд ли потом распутаю.
– Если вы сами расскажете нам все по порядку, – давил Полынь, – и тем самым жизнь Чуда Бахари будет спасена, наказание будет кратно легче, чем если я… простите уж за это слово… выбью из вас правду.
«Полынь, не перегибай!» – мысленно взмолилась я. Прах с ним с ребенком даже, но в целом – ну какие у нас доказательства?! А этот Кайл выглядит таким безобидным, что рука не поднимается в чем-то его обвинить!..
С другой стороны, из всех подозреваемых я почему-то выбрала именно его. Как и Внемлющий. Что-то было в нем и данных о его жизни, что-то, что не получалось осознать рационально, но что неплохо чувствовалось, если позволить себе прислушаться к внутренней тишине.
Я подняла взгляд на Кайла, явно начавшего нервничать.
– Те фигурки адорантов, о которых мы сегодня уже беседовали, – я наклонила голову. – Что господин Бахари сделал с ними после вашего скандала? Просто стал продавать в своей лавке – или же использовал как-то иначе?..
– Откуда я знаю! – отшатнулся Кайл.
– Кхм, – я вскинула брови. – Вы написали на него больше дюжины претензий в Правом ведомстве, жаловались на него в Торговую палату, пытались уговорить других купцов устроить ему то ли бойкот, то ли темную. Кайл, я думаю, вы прекрасно знаете судьбу тех фигурок. И подозреваю, что, начни тогда Чудо продавать их в своей лавке, он бы действительно огреб от кучи людей сразу за столь неэтичное решение. А он хоть и сволочь, но не дурак.
– Где фигурки, Кайл? – Полынь опер локти о колени и положил на них подбородок, резко подавшись вперед. В его голосе прозвучал тот шелестящий холодок, который возникает там очень редко, но производит колоссальное впечатление даже на меня.
Кайл сглотнул и затравленно посмотрел на Ловчего. На меня. На сына и на мирно сыплющийся снег за окном.
– Я не накладывал на Чудо порчу, клянусь, – быстро заговорил он. – Я не умею, в конце концов! Но он всегда был гадом, и не мне одному он попортил жизнь. А также – не мне первому. Этих адорантов он использовал для себя. Всю партию, с тех самых пор, как отнял ее у меня – сначала дюжину фигурок, потом, когда они рассыпались, еще дюжину… И так уже год подряд. Естественно, мне было интересно, зачем он это делает. Как-то раз я пошел в храм Селесты и нашел там этих адорантов: благодаря тому, что все они разные, это было легко сделать, я помню, как выглядел каждый из них. Я перевернул фигурку, чтобы прочитать, что на ней написано, и. Удивлению моему не было предела. Неужели он купил адорантов для такой просьбы?!.. С другой стороны, учитывая отвратительный характер и поведение этого человека, было логично, что ему требовалась помощь богов. Поверьте: сам я бы ни за что не стал накладывать порчу на человека, даже такого мерзкого, как Чудо!.. Но когда я узнал, что он и так Давно уже проклят… Мы с несколькими другими несправедливо обиженными им людьми (так получилось, что все мы живем рядом и потому знакомы) просто воспользовались открывшимся фактом и внесли некоторые корректировки в адорантов. Это ведь не так плохо, как самому проклясть кого-то, верно? Да и вообще, если бы Чудо не уволил моего друга Эверика две недели назад, мы бы не стали этого делать! Но то увольнение, право, было последней каплей!
О, боги. Неужели Кайл имеет в виду именно то, о чем я думаю?! Тогда нам срочно нужно в Храм Селесты!
– Так, – глаза Полыни также вспыхнули пониманием. Он поднял ладонь, прерывая быстрый и взволнованный поток речи торговца. – Быстро скажите, как выглядели ваши адоранты. Вернее, уже адоранты Чуда. И где они стоят. И да – не вздумайте покидать город, Кайл. Отпразднуйте Новый год, конечно, но потом ждите меня в гости. Сбежите – вам же хуже.
Мы с Полынью уже мчались к выходу из дома.
– А мы. – Кайл вскочил нам вслед. – А мы разделим ответственность с остальными?
– Обязательно, – мрачно пообещал Полынь.
На этот раз в храме Селесты почти не было людей.
Сиреневые сумерки опустились на лесную столицу. Большинство горожан сейчас коротало время либо в центре Шолоха, наслаждаясь его праздничным убранством, либо дома – отдыхая и набираясь сил перед тем, как колесо года провернется вновь, запустив нас всех прямиком в будущее, как на санках со снежной горы.
Полынь двумя руками распахнул высокие створчатые двери храма. Я проскользнула следом. Несколько хористов, распевающих у алтаря зимние гимны, с удивлением покосились на наш стремительный бег через весь неф, но не замолчали и даже не заикнулись. Они пели изумительно; под их нежные голоса и высокие ноты песни – взошла звезда ясная, тихая, прекрасная, и горит над всей вселенной, – мы мчались сквозь сумрачные пределы, заполненные мягким светом разноцветных свечей.
– Вот они! – шепнула я, взлетая по узкой крученой лесенке к карнизу, на котором в рядок стояли адоранты господина Чудо Бахари.
Дюжина фигурок: приплясывающие, тоненькие, очаровательные – без лиц, но с хорошо прорисованной одеждой и украшениями.
– Эй, что вы делаете? – удивленным шепотом окликнул нас священник, бесшумно скользящий мимо с целым ворохом крупных и благоухающих снежных цветов для завтрашней мессы.
– Проверяем молитвы на наших адорантах! Я, кажется, перепутал текст, нужно исправить! – бессовестно солгал Полынь.
Священник понимающе кивнул. Никаких больше вопросов или возражений от него не последовало – никаких проверок или чего-то в этом духе. Хотя мы трогали чужие фигурки. Мы с Полынью переглянулись.
Раз мы не вызвали ни у кого подозрений, то и наши предшественники под предводительством торговца Кайла – тоже.
Я взяла ближайшую из статуэток и перевернула. На ее глиняном дне сохранился старый текст – он был перечеркнут и местами стерт, но все же читаем.
Этот старый текст гласил:
«Прошу богов-хранителей и великую энергию унни исцелить господина Чудо Бахари от наложенной на него порчи и сохранить его здоровье, покуда стою я, адорант, здесь, в храме Селесты, поставленный господином Бахари».
Такой же текст был на остальных адорантах – мы с Полынью проверили их все. Но, как я уже сказала, фразу на адоранте в моих руках зачеркнули и вместо нее написали кое-что другое:
«Прошу больше не исцелять господина Чудо Бахари и оставить его с порчей наедине, покуда стою я, адорант, здесь, в храме Селесты, поставленный Кайлом Шервином…»
А на другом адоранте была подпись: «.поставленный Луцией Маракони». А на третьем: «.поставленный Алейрой из Дома Парящих». Всего шесть разных имен, принадлежащих заговорщикам, которые были в нашем списке подозреваемых, и среди которых мы и выбрали Кайла – интуитивно.
– Получается, дело господина Чудо Бахари началось с того, что примерно год назад кто-то наложил на него порчу. Мы не знаем кто, но он сделал это прикосновением. Однако Чудо заметил это и вместо того, чтобы обращаться к знахарям или властям, предпочел неожиданный способ лечения. А именно: взял адорантов, которых незадолго до этого «отжал» у торговца Кайла, и поставил их здесь молиться о его здоровье. И это. – я удивленно вскинула брови, – сработало! Порча не действовала целый год.
– Да уж, внезапно, – подтвердил Полынь, полой своего плаща аккуратно стирая новый текст на адоранте, но оставляя и подправляя старый. – Целый год господин Чудо жил припеваючи, но две недели назад с некрасивым скандалом уволил сотрудника Эверика. Эверик пожаловался своему другу Кайлу. Торговец в ответ рассказал ему об адорантах, которые ставит Чудо в этом храме, и надписи на которых Кайл, очевидно, однажды прочитал, узнав тем самым о порче. И вот друзья на волне гнева придумали план мести и заодно вовлекли в него еще четырех недругов Чудо Бахари. Они действительно не наводили на него порчу, нет. Они просто отняли у него лекарство.
Полынь вздохнул.
Пока он говорил, мы с ним стерли все свежие надписи на адорантах, оставив только изначальные, чудовские.
– Как думаешь, малек, они теперь снова… эээ… действуют? – неуверенно протянул Ловчий.
Думаю, как и я, он вспоминал собственное презрение к этим фигуркам, явленное не ранее чем сегодня днем.
Я покрутила волшебную статуэтку в руках.
– Мне кажется, нам надо дописать наши имена, Полынь: «.поставленный Тинави из Дома Страждущих» и «.поставленный Полынью из Дома Внемлющих». Иначе, наверное, не сработает – наши предшественники же не от хорошей жизни вздумали подписываться под преступлением!
– Ох-ох, – поморщился Полынь. – Не хочу в этом участвовать. Получается, я прямо буду «болеть» за этого Чудо, прямо стараться ради его выздоровления. А он мне глубоко неприятен.
– Ой, ну ты как дитя малое! Ты и так ради него стараешься по долгу службы. Давай сюда фигурки, капризный ты Генерал Улова. Сама подпишу.
Я так старательно умещала свое имя на и без того плотно забитых текстом статуэтках, что чуть не прикусила язык, увлекшись. Вскоре все было готово.
– Что, переписали? – мило уточнил священник, когда мы спустились с лесенки.
– Ага, – сказала я.
– Вот и славно! Благослови вас Селеста на прекрасные поступки и красоту сердец, господа!
Полынь вздохнул:
– И ваш храм благослови. На безопасность паствы в первую очередь.
– Боюсь, это не профиль нашей богини, – мягко улыбнулся священник.
– Ничего. Уж постарается как-нибудь, – подмигнул Внемлющий, а я, чтобы сгладить резкость его слов, ссыпала священнику в руки кучу новогодних сладостей, набивавших карманы моего плаща.
Когда мы вернулись, господин Чудо Бахари уже благополучно ожил. И тут же, на месте, получил хорошенький нагоняй от Полыни – целую лекцию о том, что закон законом, но хреновый характер – это проблема, и лучше бы с ним что-то сделать, если Чудо не хочет, чтобы в следующем году мы расследовали его убийство.
– А то все к этому идет, понимаете, – развел руками Внемлющий и пошел переговорить о чем-то с сестрой выздоравливающего.
– Почему вы просто не позвали знахаря еще тогда, год назад? – спросила я у бледного и приунывшего Чуда. – А еще лучше – знахаря и нас, Ловчих. Мы бы сразу нашли преступника, вас бы сразу исцелили – в первый день это легко, не то что сейчас. Зачем все так усложнять с этими адорантами?
– Ну, – Чудо поскреб вихрастую блондинистую голову, – просто я знаю, кто навел порчу. И в некотором роде понимаю, что был сам виноват: не охотьтесь, пожалуйста, за тем человеком, у меня нет к ней претензий. Знаете, это звучит глупо, но оставить порчу на себе и расплачиваться за нее статуэтками, дисциплинированно меняя их, помня о своем промахе, – это, как мне показалось, благороднее, чем просто вылечиться. Я как бы привязал себя к случившемуся и надеялся благодаря этому изменить свое поведение и отношения с окружающими, чтобы больше не становиться никому врагом.
– Судя по всему, у вас не получилось, – цокнула языком я.
Чудо улыбнулся – с ума сойти, какая робкая и симпатичная улыбка может быть у человека, выпившего столько крови окружающих!..
– Не получилось. Да. Но я попробую в следующем году. Вот побуду еще два дня сволочью – а потом обязательно изменюсь!
Обещаю!
Я не знала, плакать мне или смеяться от таких слов. Просто покачала головой.
– Лучше начните прямо сейчас, Чудо. За день такие перемены не происходят. Да и Новый год не для того создан, чтобы устраивать в своей жизни резкие и кардинальные перестановки.
– А для чего же?
На сей раз я развела руками.
– Чтобы радоваться, думаю. Чтобы вспоминать, как прекрасна жизнь, и по возможности внести свою лепту в эту красоту. С наступающим, Чудо! У вас, кстати, совершенно очаровательное имя.
– С наступающим! – улыбнулся он, поднимаясь на подушках. – Спасибо, госпожа Страждущая. Тоже, кстати, звучит ничего так!
А потом мы с Полынью с чувством выполненного долга вернулись в центр Шолоха. И, посмотрев на манящую и восхитительную вывеску «Чарующих Сластей Госпожи Пуэлиш», решили еще разок туда зайти. Ну и что, что второй раз за день?
Там снова были Дахху и Кадия, но на этот раз – еще и в компании Мелисандра.
– Хей! Сюда! Привет-привеееет! – сейчас Кад не стала убегать и, наоборот, дружелюбно замахала рукой. Судя по всему, подарки уже были куплены. – Как ваш день, трудяжки?
– Весь в чудесах, порчах и молитвах, – кивнула я. – Собственно, как всегда – восхитительно.
– И дико, – хмыкнул Полынь. – Я к барной стойке за горячим шоколадом. Кому взять?
В воздух взметнулось целых шесть рук. Моя, Дахху и по две – от Кадии и Мелисандра. Посмотрев на них, я поспешила последовать их примеру и тоже подняла вторую руку.
– Нахалка! – со смешком повторил Полынь свое дневное словечко и исчез в очереди из довольных жизнью и зимним вечером горожан.