Никто насильно не окружает никого теми или другими людьми. Все всегда выбирают всех сами.

Он так долго ждал – и вот этот момент наконец-то наступил.

Тот, кого когда-то звали Хеголой Тоффом, а теперь – отшельником Голатом, обессиленно сидел на полу в своей ванной комнате. За дверью, в основном помещении хижины, на печи спряталась Нив, чьи глаза теперь были похожи на два колодца, утягивающих в пустоту.

Она рассказала ему всё.

Хегола с шумом втянул воздух и прижал руки к своей бледной груди. Внутри ничего не билось – как и все предыдущие триста лет.

Дышать тоже было необязательно – в отличие от живых существ, для Тоффа это было не рефлексом, а волевым усилием. Он дышал только затем, чтобы чувствовать себя более своим, более причастным, овеществлённым. Необходимость старательно сокращать все эти мышцы для каждого вдоха… Просто не верится, что у живых это происходит само собой. Такая колоссальная работа такого количество органов! Когда он был человеком, то не осознавал, сколь ювелирным, тонким, невероятным механизмом является человеческое тело.

Хегола прикрыл глаза и сжал пальцами тонкую ткань туники. Скользкий шёлк был прохладным, как вода в реке забвения, безнадёжно уносящая всё в прошлое. В реке, в которой нормальные люди тонут в отведённый им роком час – и в которой Тофф упрямо болтается до сих пор, закусив губу и вцепившись в торчащую против течения корягу.

Одиночество и горькое, высасывающее душу понимание того, что тебе здесь не место – вот что беспрестанно чувствуешь, когда ты – мертвец, обманом задержавшийся в подлунном мире.

Могильная глухота в грудной клетке – вместо вечного боя сердца…

Все эти годы у него была одна мечта. Одна цель, ради которой даже в самые тяжёлые и беспросветные дни, когда казалось, что всё зря, Хегола поднимался после неудач и шёл дальше, запрещая себе думать о том, чтобы всё-таки сдаться и, спрыгнув с самой высокой скалы, наконец-то познать покой.

Эта мечта вот-вот осуществится…

Силграс Авалати вернулся и расколдует Долину Колокольчиков. Тот самый привередливый, ленивый, вечно витающий в облаках Силграс, который до сих пор постоянно снился Тоффу: преимущественно в кошмарах. Напарник то гневно отталкивал его в снежном лесу, то звонко смеялся над ним, вгоняя лезвие в грудь и проворачивая, то отчаянно тонул под толстым слоем льда на озере, испуганно распахнув глаза и прижавшись ладонями к белым узорам инея… В последних снах Хегола всегда начинал спасать Силграса – но, когда ему удавалось разбить лёд и вытащить альва наружу, на землю находила тень, и мгновение спустя Леший со своей ручной тьмой и пугающим пением вскидывал и Силграса, и Хеголу на рога, разрывая их внутренности.

Тофф до скрипа сжал зубы и обнял себя за плечи.

Силграс Авалати – и снова в мире живых. Силграс Авалати – не категоричный предатель, глухой к мольбам о помощи, а наивный кусок идиота, попавшийся в лапы Лешего и проспавший двести девяносто лет подряд…

Я всегда знал, что ты прахов бездельник. А ведь теперь я в некотором смысле старше тебя. И бесчеловечнее…

Хегола судорожно вздохнул, вспомнив, как он жил после заколдовывания деревни.

Поначалу он бодрился. Собрал на снегу колокольчики с заключёнными в них душами, упаковал их в надёжный сундук. Хладнокровно перечитал все книги по магии в своей половине Избы-У-Колодца, потом – все книги на стороне Авалати.

Тофф понимал, что если покинет окрестности Долины Колокольчиков, то больше не попадёт в деревню – таково было проклятие альва. Поэтому он оставался в ней достаточно долго. Только перепробовав все доступные варианты, он отправился вместе с сундуком в ближайший город.

Обошёл там каждого колдуна, каждую библиотеку, магическую лавку… Никакого толка.

Затем – ближайшие деревушки, по такому же принципу. Заглянул к святому монаху со Слепой горы. К шаманам-соолам.

– Когда у нас следующие междеревенские соревнования, Хегола? – спрашивали его ни о чём не подозревающие соннооблаковцы.

– Какое-то время их не будет, – вымученно улыбался Тофф. – У Долины Колокольчиков сейчас непростой период.

– Кстати, купец Миврек не смог найти дорогу в вашу деревню позавчера! Не знаешь, что такое?

– Ну… – Хегола сглотнул. – Никому не говорите, но мы попали под небольшое проклятие: сейчас Долину почти невозможно найти чужакам. Но скоро всё поправим, приедем к вам отмечать.

– Ого, Хегола, ого!.. Удачи вам с Силграсом с этим проклятием! Опять альвы окаянные бушуют?

– Да. Они.

– Вы обязательно справитесь!

Несколько недель спустя Хегола сдался.

– Силграс! – заорал он, стоя на высоком заснеженном утёсе. – Авалати, вернись!

И Тофф со всего маху разбил оставленный альвом колокольчик о камень. Но ничего не произошло.

Желваки заходили у Хеголы на скулах. Помолчав, он раздул ноздри и вновь заорал:

– Силграс Авалати!!! Ты прав: я не могу расколдовать наш дом! Вернись!

Лишь позёмка струилась по горной дороге, да пел вдалеке королёк на сухой рябине.

Тоффу, помнится, стало страшно.

Нет, безусловно, он заявил тогда Силграсу, что разочарован в нём, что тот двуличный и лицемерный, что ни в ком и никогда Хегола так не ошибался, но… В глубине души староста считал, что эта ссора – из разряда тех, которые пережить всё же возможно. Если постараться и понять друг друга.

– Силграс! – закричал он в третий раз, прижав руки рупором ко рту и опасно нагнувшись над обрывом, будто надеялся, что так его слова охватят всю долину, все Седые горы, весь мир… – Я готов выслушать тебя снова! Если ты говоришь, что виновата Эльза – хорошо! Расскажи подробнее! Я дослушаю до конца! И да – да, – я точно не прав, когда обвиняю тебя в том, что ты не человек! Ты та ещё сволочь, пойми меня правильно – ты знаешь это и сам – но всё же…

Хегола резко замолчал, увидев, что разбитый колокольчик вдруг развеялся по ветру серебристой крошкой.

– Что за скальная погремушка… – пробормотал староста, кидаясь к артефакту, но было поздно: от него не осталось даже пыли.

Острые копья холода пронзили Хеголу Тоффа от головы до пят.

Получается, не сработало? Силграс решил не приходить? Посмеялся над ним? Да быть не может, что Силли – его Силли! – действительно такая скотина, какой Хегола называл его тогда, во время ссоры. Неужели за эти недели он – непостижимый, дурной, своевольный – успешно переосмыслил свою человеческую жизнь, осознал, сколь она глупа и быстротечна по сравнению с дарованной ему вечностью альва, и решил отказаться от неё? Неужели он просто не дождался того, что Тофф позовёт его? Просто взбесился, разочаровался и действительно,

по-настоящему,

окончательно ушёл?

Да быть не может!

Наверное, что-то случилось… А с другой стороны: что может произойти с альвом – да еще и с таким могущественным, одним из самых сильных среди подобных ему? Он шутя обратил деревню в призрачный слепок! По щелчку пальцев заставил исчезнуть две сотни людей!..

Подумав об этом, Хегола вновь почувствовал прилив гнева.

Нет, не стоит тешить себя ложными надеждами. Скорее всего, зараза Силграс хочет его проучить и, в силу своего извращенного понимания времени, решил, что прошедших недель мало для урока Тоффу.

Авалати – придурок, который далеко не так отходчив, как Хегола. И слишком высокомерен. Он редкий козёл, который может молчать и упрямо гнуть свою линию годами, забывая о том, как скоротечен человеческий век… Зараза! Так ему недостаточно того, что Тофф позвал его? Он хочет, чтобы Хегола дошел до самого дна отчаяния, и только после этого он явится, будто какой-то рыцарь в сияющих доспехах, готовый всё вернуть на круги своя? Как щенка, ударит Тоффа по носу своим мнимым превосходством?

…Боги-хранители, как же я ненавижу его характер! Его поступок нельзя простить!

…Или всё-таки что-то случилось?

Или всё же Авалати решил уже никогда не приходить и все эти годы были ложью?

Голова гудела от мыслей. Хегола обреченно застонал. Никогда прежде он не чувствовал такой неуверенности, такой беспомощности, непонимания происходящего. Всю жизнь он был слишком вспыльчив и открыт, а Силграс – слишком капризен и скрытен, чтобы теперь Хегола мог понять, о чем на самом деле думал его колдун и где он, чтоб его обуглило, теперь находится…

Как быть. Как быть. Как быть.

Ночь опустилась на Седые горы. Всё утонуло во тьме. Поселения одно за другим погасили свои рыжие фонари, реки, похожие на расплавленное золото, обратились чернилами, разлитыми злой рукой… Зато, едва пробила полночь, проявилось и выступило на передний план другое лицо Седых гор: замерцали погодные разломы, похожие на земных близнецов северного сияния, и ярко разгорелся призрачный город вдалеке – Асулен.

Гибельный и потусторонний свет заливал его покинутые башни, угасшие в царстве вечной осени, притягивал нечисть и отпугивал живых.

Смерть, загадки, гниение, магия…

Хегола Тофф нахмурился и поднялся на ноги, вглядываясь в Город Ста Колоколен.

Если где-то есть колдовство, способное противостоять чарам альва, то там – в царстве исчезнувших великанов и одиноких теней.

Не сдаваться. Не бояться. Не сомневаться.

Вперёд!

* * *

Хегола пробыл там три месяца. Он поселился в крохотном лагере скальников под стенами Покинутого Асулена. Первым делом они спросили его: кто ты и чем заслужишь право жить рядом с нами, узнавать от нас тайны города?

В ответ Хегола с первой стрелы завалил огромную птицу онурри, пролетавшую высоко над горами: её мяса хватило на ужин целому лагерю. Так он был принят в ряды скальников.

Почти каждый день они с разведывательной группой уходили на тропы Асулена, каждый вечер, едва загорался закат, спешно возвращались назад – в юрты из натянутых на кости волков шкур оленей. Иногда Хегола покидал лагерь и с замиранием сердца пытался найти путь в Долину. Он всякий раз надеялся, что деревня вот-вот покажется в предназначенном ей месте – селяне выбегут к нему, причитая и охая, рассказывая о своём бытии внутри колокольчиков, а последним выйдет ужасно хмурый пристыженный Силграс и кое-как выдавит непривычные ему слова: «Прости, пожалуйста, Хегола. Я вернулся». И всё будет хорошо.

Но горные дороги плутали, следы путались, голова кружилась – Долины нигде не было…

Постепенно Хегола перестал ездить в знакомые деревни: не было сил врать и выкручиваться, отвечая, где, прах побери, все остальные. Он заглядывал только в селения по другую сторону от Асулена, где никого не знал, и жадно расспрашивал местных: они, случайно, не слышали никаких свежих слухов о Силле, владыке горных дорог? Не видел ли его кто в последнее время? Может, в округе просто появлялись странные молодые люди с белыми волосами и дурным нравом? Ответ на всё был один: нет.

Постепенно Хегола стал ходить в Асулен один. Сундук с колокольчиками он всегда брал с собой: не доверял своим новым соседям, хотя они ничем не провинились перед ним. Просто теперь, после предательства Силграса, Хегола не доверял вообще никому.

Однажды он добрёл до Рассветной башни.

Поговаривали, что здесь прежде располагалась великолепная библиотека, полная тайных магических знаний. В ней хранилось так много книг, что они не умещались в залах: фолианты и свитки, металлические и глиняные таблички заполняли всё пространство башни, лежали даже на ступенях лестницы, вьющейся снизу доверху, на подоконниках, просто на полу…

И пусть большую часть этих книг уничтожил и развеял колдовским ветром Катаклизм, а остатки разворовали скальники, Хегола всё же надеялся – не мог не надеяться! – что найдёт хотя бы одну… Где-нибудь в тайнике, заткнутую между гигантских плит, ждущую именно его – деревенского колдуна, отчаянно ищущего что-то, что сможет пролить свет на тёмные чары, окутавшие Долину Колокольчиков.

Хегола приходил в башню снова и снова. Он обошел её дважды, трижды, обломал ногти, ковыряясь в древних камнях, каждый раз к концу дня чуть не падал от голода и усталости. Больше всего надежд ему давали подвалы башни. И вот как-то раз, в азарте поисков, он не заметил, что будильник выпал у него из кармана и разбился.

И когда наступил вечер и по всему городу зазвенели призрачные колокола, Хегола ужаснулся, осознав, что забыл о самом главном – о времени.

– Нет! – побледнел он, поднимая голову от ящика, который нашёлся в секретной комнатке в подземелье башни и крышку которого Тофф только что подцепил ножом.

При звуках колоколов ящик развеялся серым прахом – будто кто-то дунул, стирая карандашный рисунок с бумаги… Они все так рассыпались год от года. Пепел и пыль, дыхание смерти в осеннем городе.

Хегола подхватил свой сундук и побежал наверх, спотыкаясь на ступенях, а колокольный звон всё нарастал. Сердце бешено колотилось в груди Тоффа.

Он вылетел обратно в главный холл башни, бросился к распахнутым арочным дверям, за которыми алыми трепещущими языками догорал закат на бесконечно высоком небе – я успею, наверняка успею, – но… Стоило красной леске последнего солнечного луча лопнуть, погрузив город во тьму, как Асулен преобразился.

Всюду зажглись огни. Зелёные, колдовские – мёртвые. Они вспыхнули в пустых окнах и на сторожевых башнях, дозорных вышках и в глубине иссохших колодцев. Листва на деревьях развеялась по ветру. Призраки животных, обитатели Асулена, беззвучно ушли под землю. На ста белоснежных башнях, где неистовствовали колокола, появились грандиозные, давящие силуэты давно стёртых с лица земли великанов – отпечатки прошлого…

И в этом гибельном и гнилом мёртвом свете по плитам старого города к Хеголе рванули голодные тени. Острые. Хищные. Не оставляющие от своих жертв даже костей.

Вот теперь он действительно остался один.

Тофф опустил сундук и зажёг между ладонями огненный шар.

– Frekgo! – воскликнул он, делая его больше, поднимая одной рукой над головой, а другой – выщёлкивая пальцами мелкие искры. Их Хегола пускал в тени, которых становилось всё больше, которые стягивались вокруг него трепещущим чёрным маревом.

Но теням было плевать. Если искорки и прожигали их, то дыры затягивались мгновенно.

Их невозможно побороть. Надо бежать отсюда. Это – единственный шанс, – понял Тофф.

Но как же забрать сундук, если для колдовства нужны две свободные руки?

Я вернусь за ним завтра. Он закрыт, они его не съедят.

Хегола сделал несколько шагов к выходу из башни. Тени напирали, не пускали его, стягивались всё более плотной тьмой. Тоффу казалось, что он пытается отодвинуть невидимую стену. Давление росло, белки его глаз покраснели.

– Я не сдамся! – прорычал он, переступая порог башни.

Всё нормально! Вот – начало положено, он уже что-то смог! Впереди – да – длинные улицы, целые кварталы теней, впереди – вся ночь, до рассвета часы и часы, но…

– Не сдамся! – повторил Хегола, вырываясь ещё на несколько метров вперёд.

Тени были везде. Они потоками стекали по некогда белоснежным стенам, выползали из слепых дверных проёмов, скатывались с городских акведуков. Тени обхватывали каждый клён, каждый камень, со спины обнимали скульптуры с обломанными руками, змеями обвивались вокруг столбов. Тоффу казалось, что они ползут даже по небу, съедая блестящие звёзды…

Долгий путь – очень трудный, изматывающий, и с каждой секундой всё более жуткий, потому что одно дело – защищать тех, кто стоит у тебя за спиной; и совсем другое – уходить от самого драгоценного, бросая его. Двигаться неизвестно куда, во тьму, совсем одному…

Я вернусь за вами.

Магия Хеголы иссякала. Ему уже не хватало сил обуздывать и черпать энергию унни из внешнего мира – и он решил вкладывать в заклинания самого себя.

Огненный шар над головой старосты разгорелся ярче, когда колдовство начало пожирать его изнутри. Обуглились кончики пальцев. Хлынула кровь из носа, зрение подводило – Тофф был уверен, что не моргает, но вспышки темноты постепенно разрастались, подменяя реальный мир, и он шёл, не зная куда.

– Я… – пробормотал он, чувствуя металлический привкус крови во рту. – Не…

«Сдамся» он уже не смог сказать. Язык не слушался, ноги стали тяжёлыми и будто ненастоящими – как на них вообще стоять? В теле, казалось, безостановочно что-то лопается и рвётся – сосуды, связки, сочленения, – но Хегола продолжал безжалостно разрушать себя, горя, как свечка, вкачивая каждую частичку своего существа в колдовство. Потому что если он сумеет отогнать тени и выбраться из города, то потом обязательно, обязательно излечится. А вот если нет…

Он поднажал ещё. Зрение погасло, по горлу изнутри, кажется, хлынула кровь.

Ничего, ничего. И слепым я смогу жить. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я потом со всем разберусь, сейчас главное – выбраться…

Но и всех сил тренированного тела Хеголы не хватило на противостояние теням. Шар в его поднятых руках задрожал, уменьшаясь, и он почувствовал ледяное дыхание, сухой и трепещущий шёпот, прокравшийся в самые уши:

Наконец-то, чужак.

Наконец-то мы отведаем твоей плоти.

Шар мигнул и погас. Хегола упал на землю, и муравьиным водопадом на него хлынули тени. Боль разрывала каждую его клеточку – от неё невозможно было укрыться, тени распяли его и растягивали, каждой хотелось, чтобы ей досталось побольше…

Хегола Тофф умер.

Его полностью поглотила тьма, но сознание отчего-то не угасло. Оно будто переместилось из головы ниже, спряталось в золотую точку, горящую у каждого человека в груди, не тронутую тенями, и вместе с этой искрой, бьющейся, будто птица в клетке, выскользнуло наверх.

«Сейчас она угаснет, и я исчезну навсегда», – отстранённо и на удивление спокойно подумал Тофф, бросая последний взгляд на пустынные улицы Асулена, на раскачивающиеся в вышине колокола, на утопающий под тенями скелет.

В этой ночи – его последней ночи на свете – были, оказывается, и красота, и величие. Такие глубокие алые и чёрные цвета на снегу. Такое ясное, звонко-хрустальное, игрушечное небо над таким же игрушечным городом. Всё вдруг стало правильным и тихим, и искорка-Тофф поднимался всё выше, готовился раствориться в единой энергии унни и слиться с ней, как вдруг…

Его расслабленный взор скользнул по Рассветной башне, её распахнутым дверям и сундуку, стоящему на каменных плитах… И по жадной свирепой тени, пытающейся просочиться в щель под крышкой, трепещущей, как язык отвратительного существа.

Благость мгновенно слетела с души Хеголы.

«Она хочет убить их».

Искра Тоффа рванула вниз и вперёд, к башне, будто комета, с каждым мгновением разгораясь всё сильнее. Что-то великое, от чего он только что отвернулся, расстроилось из-за его выбора. Что-то знающее с нежностью и болью протягивало к нему любящие руки, но Хеголе было плевать.

Стремительно пронеслась его золотая искра по улице и яростно впилась в тень, обвивающую сундук. И, тогда как обычные искры не приносили теням вреда, от прикосновения этой искры чёрная тварь завизжала, изошла дымом и исчезла. Другие, уже подбиравшиеся к сундуку, заколебались в нерешительности.

– Прочь! – беззвучно закричала искра. – Прочь отсюда!

Тени будто переглянулись и… кинулись на неё всем скопом.

Золотой огонёк бросился на них в ответ. Он рвал и терзал, жёг и пронзал тёмные сущности, визжащие и распадающиеся на тающие лоскуты. Он двигался с такой скоростью, что постепенно перестал быть искрой, превратившись вместо этого в разящую огненную нить, затем – в вихрь пламени, наконец – в сияющую фигуру. Её свет казался парадоксальным, будто глянцево-чёрным, пылающим, всё сжигающим… И столь жалящим, что тени наконец-то сдались.

– УБИРАЙТЕСЬ! – заорала фигура, обретшая человеческие очертания, и её крик был столь ненавидящим и полным такой силы, что колдовская волна разошлась от неё во все стороны, заставляя камни трескаться, деревья – засыхать, а землю – вздыматься буграми…

Содрогнулись колокола Асулена. Беззвучно исчезли призраки великанов на башнях. Тени, визжа, попрятались в самые глубокие щели – а тех, что не успели, разорвало в седую пыль. Сияющая чёрно-золотым фигура вышла из башни и подняла лицо к небу, в котором неистовствовал, бурля, смерч, созданный её яростью и страхом плотоядных теней. В смерче трепыхалась зелёная мёртвая искра из тех, что вынюхивают и выискивают себе тела недавно погибших, в которые они смогут войти, чтобы затем переделать их под себя, сделав нежитью. Видимо, её привлекла недавняя смерть Тоффа: но не успела искра сообразить, что здесь не останется трупа – тени съедают людей целиком, – как её всосал в себя этот поднявшийся вихрь разрушительной магической силы. Теперь мёртвая искра, испуганная происходящим, и хотела бы сбежать, но смерч не отпускал её.

Он хотел вобрать и чёрную фигуру внизу, уничтожить её – в ней так много кипящей, упоительной силы и отчаяния, – но она не далась. Вместо этого фигура сама распахнула руки и непостижимым образом втянула и смерч, и мёртвую искру в себя, а после упала навзничь.

Тёмный беззвучный взрыв разнёсся по Асулену, и покинутый город захлебнулся сотворённым в нём колдовством…

А когда первые солнечные лучи заскользили по притихшим улицам, лежащий на пороге Рассветной башни человек шевельнулся. Затем неверяще открыл глаза. Перевернулся и мгновенно нашёл взглядом нетронутый сундук. Оттолкнувшись от белых плит, он приподнялся на локтях…

И на какой-то миг ему показалось, что всё это был только страшный сон.

Но потом он увидел слабое красное сияние, исходящее от его новой кожи, сотворённой при помощи магии. А когда прижал пальцы к груди, то понял, что сердце его не бьётся. И не забьётся уже никогда.

* * *

Хегола Тофф помотал головой, отгоняя воспоминания, и беззвучным стремительным движением, невозможным для человека, поднялся с пола.

Он посмотрел на себя в висящее над раковиной зеркало: бескровная кожа, красные глаза. С той ночи в нём жило две искры – его старая, человеческая, из упрямства оставшаяся гореть, и – мёртвая зелёная, насильно втянутая им вместе с колдовским смерчем. Вскоре после случившегося в Асулене Хегола понял, что он невероятно признателен этой искре, ведь это наверняка она, движимая рефлексом нежити, создала ему новое тело из чистой магии – такое же, как старое, пусть и неживое. Останься с ним на исходе той ночи лишь его золотой огонёк, возможно, он бы всё же угас, и Тофф исчез навсегда…

А так у него появилось огромное количество времени впереди, которого хватило на то, чтобы понять, как можно будет спасти Долину Колокольчиков. И хорошенько подготовиться к этому. И вот наконец теперь он сможет привести свой план в действие.

До полнолуния – три ночи…

Хегола отодвинул люк, ведущий в подземелье. Он собирался уже покинуть хижину через тайный ход, как вдруг понял, что не попрощался с Нив.

Ему было сложно сделать это.

Когда много лет назад спасённая им привиденческая девушка попросила его взять её в помощницы, Тофф сразу без утайки поведал ей о том, какова его цель и чем однажды всё закончится. «От меня лучше держаться подальше». Но Нив сказала, что ей это не важно. И сам он не смог противостоять соблазну обрести друга.

Она пообещала достойно встретить день прощания, однако всё же попала в ловушку слишком сильной привязанности. Нив в последние дни наделала много страшных глупостей, но он знал, что и почему ею двигало. Ему самому было горько расставаться с ней. Он не любил её в том смысле, в котором, как он догадывался, она любила его, однако все эти годы он видел в ней единственного и близкого друга, одинокую девушку, за которую он нёс ответственность и которой желал лишь добра.

Хегола вздохнул, вернулся в основное помещение хижины и подошёл к закутку у печи, где угадывались очертания госпожи Кройшпаль. Он сказал, что ему пора уходить, и раскрыл ту часть своего будущего, о которой не говорил ей никогда прежде. Нив сначала онемела от шока, а потом заплакала ещё горше.

– Ты веришь в перерождение? – перед уходом спросил он. – Я – да. Мне кажется, наши искры, угасая здесь, расцветают в других мирах. А бывает, что и вовсе заново зажигаются в нашем. Да, они никогда не помнят прошлого: вся информация о прежней жизни растворяется в бытии вместе с энергией унни, но искра всё же несёт в себе самое главное – результат нашего опыта, пусть и не может его расшифровать… И я уверен, Нив, что мы с тобой ещё однажды встретимся. Здесь или на другом краю вселенной. Мы не узнаем друг друга, но внутри каждого защекочется приятное чувство: «Мне знакома эта душа. Когда-то мы вместе делали что-то важное». И на мгновение наши искры полыхнут сильнее, и мы обязательно улыбнёмся.

Нив всхлипнула и кивнула. Какое-то время она молчала, а потом, собравшись с силами, выдавила:

– Верю. Прощай, Хегола.

– Прощай, Нив.