Море смеется, раззявивши пену.
Ракушки, чайки, песок – вот вся сцена,
Мальчики ходят вдоль моря – колени,
Локти, глаза… И внутри – море тени.
Обсуждать под дождем всю нелегкую композицию наших загадок казалось дурацкой идеей – и мы решили уйти от пещеры Дахху.
На прощанье Полынь опутал ее отпугивающими чарами, чтобы никто не вздумал случайно побеспокоить трех спящих внутри.
Когда Ловчий завершил охранное заклинание, над скалой эффектно грянул гром, и весь участок Дахху подсветился магией – разноцветные всполохи осели на клумбах, как роса.
Свою лошадь напарник отправил в ведомственные конюшни. Потом Полынь все-таки накрыл антидождевым куполом и садового тролля тоже: тот опять вылез из-за клумбы и долго безмолвно пялился на нас круглыми глазами на лишенном бровей лице.
Я не могла избавиться от ощущения, что часть этих действий Полынь совершает просто для того, чтобы выиграть себе немного времени на размышления. На то, чтобы сразу смириться: мы все-таки играем против Тишь. И только потом обсуждать детали.
Мокрые и продрогшие, мы втроем вышли на набережную реки Вострой, которая начиналась прямо за участком.
Полынь поманил нас к лестнице, спускавшейся в воду. Внизу на слабых волнах покачивался магбот. Мы по очереди запрыгнули в лодку, Ловчий кинул в пасть светящегося хищного цветка монетку и, приложив татуировку к доске-навигатору, сказал:
– Плавучий рынок.
– Но это же близко! – удивилась я.
– Пешком мы дойдем туда быстрее, – поддержала Кадия. – Да и что там делать сейчас? Не лучшее место для обсуждения!
Полынь только приложил палец к губам: тс-с-с, не торопитесь.
Лодка поплыла по вьющейся лентой реке. Продолжал падать с неба мелкий холодный дождь. Проведи рукой по макушкам деревьев – наберешь целое озеро. Вся столица как будто тонула, и уличные фонари слегка потрескивали от влаги.
Посередине реки Полынь неожиданно попросил магбот остановиться. Потом Ловчий перевесился через борт и пронзительно свистнул: резкий звук спугнул семейство уток, дремавших на воде.
Два удара сердца – и возле нас вынырнуло несколько ундин.
– Господин Пол-ы-ы-ынь! – восторженно заверещали они, фамильярно облокачиваясь о лакированные края магбота и весело шлепая хвостами по воде.
– Привет, – кивнул напарник, а русалки уже, хихикая, дергали его за одежду, волосы и амулеты.
Мы с Кадией переглянулись. У нас с ундинами были натянутые отношения – как и у большинства представительниц женского пола. Таких, как мы, чешуйчатые леди в украшениях из ракушек предпочитали царапать и топить, когда никто не видит.
Полынь отцепил от себя остренькие пальцы особенно тактильной русалки и попросил:
– Нам нужно уединенное место – ненадолго. Можно к вам?
– Ну как тебе отказать, сладенький! – зажеманились ундины, а мы с Кадией переглянулись куда тревожнее.
Полынь создал вокруг магбота непробиваемый воздушный пузырь, и тотчас пятеро русалок резко дернули лодку за борта.
Магбот рыбкой нырнул под воду, а Кадия, цветок люминарии и я от неожиданности взвизгнули.
– Время ценно! – как ни в чем не бывало объяснил Полынь. – Поэтому мы отправимся в самое близкое из мест, где нас никто не потревожит: закрытое, тихое, под землей.
– Так, может, сразу в гроб надо было? – возмутилась Кадия, но так, скорее от удивления.
Я только головой крутила.
Мы стремительно плыли вертикально вниз – мимо келпи и ойек, ундин и рыбок, утонувших телег, зацепившихся за подводные ивы, и бесчисленного множества золотых монет – подношений туристов, – висящих в волшебных ундиньих капельках, будто золотые фонари.
Подводный Шолох лишь немногим меньше Шолоха-на-земле.
Вскоре вектор движения сменился: ундины потащили нас вбок. Мы достигли стены речного русла и подплыли к пещере, скрытой бирюзовыми водорослями. Ундины, ласковые грузчики, протолкнули нас сквозь этот магический занавес, а сами остались снаружи, посылая воздушные поцелуи. По ту сторону водорослей воды уже не было… Кроме той, что стекала с дна магбота.
Воздушный пузырь лопнул, и мы по очереди выпрыгнули из лодки. Я оглянулась: судя по ошалелому оскалу люминарии, плотоядный цветок впервые подвергся столь наглому похищению.
Мы оказались в вычурно оформленной комнате, похожей на гостиничный номер.
Вся она была какая-то розово-фиолетовая с редкими вкраплениями синего и золотого. В металлическом ведерке у огромной кровати лежала бутылка вина и кусочки льда с замороженными бутонами роз. В углу помещения стояла фигурная ванна, засыпанная лепестками. Шоколадный фонтан с ягодами клубники и голубики бил на серебряном столике в углу.
Пока мы с Кадией ошеломленно осматривались, Полынь деловито прошел к помпезному столу на львиных ножках, достал из его ящика пачку бумаги и писчие перья.
– Ундины в Шолохе держат несколько таких зачарованных комнат, – объяснил напарник. – Их снимают те, кто не хочет, чтобы их нашли. Приватность гарантирована. Как вы догадываетесь, чаще всего сюда приходят для свиданий определенного характера, но и проводить деловые встречи здесь очень удобно. Особенно незаконные. Власти не знают про русалочий бизнес: иначе начались бы налоги, проверки… Я однажды помог неофициально отловить убийцу, который резал высокопоставленных клиентов и, кхм, их спутниц, – и с тех пор ундины пускают меня сюда в любое время.
– Очень… интересное место, – протянула я, не решаясь прикасаться хоть к чему-либо из обстановки.
– Ага. Не переживай, тут все тщательнейшим образом дезинфецируют, – хмыкнул Полынь, правильно истолковав мои сомнения. – Это лучшее из подобных заведений в Шолохе.
– Что ж, тогда не будем терять времени даром! – подытожила Кадия и, набрав горсть благоухающих ягод, упала с ними в бархатное голубое кресло.
– Нашей теорией можно торговать на воскресном рынке в Играде, – вздохнула я час спустя, ставя на пергаменте очередной знак вопроса. – Очень уж она похожа на кнасский кружевной платок: дыр в ней явно больше, чем шитья. Плохая, в общем, теория.
Полынь зевнул, отложил блокнот, засунул перо за ухо и подлил нам знаменитого русалочьего кофе: жемчужно-синего, с чешуйками сахара на дне и тонким ароматом соли.
Смотреть на русалочий кофе было приятнее, чем пить его, но в три часа ночи не стоило привередничать.
– Ничего страшного, – утешил Ловчий, искоса поглядывая на темно-синие круги под нашими с Кадией глазами. – Разница между плохо и хорошо сделанным куда меньше, чем разница между плохо сделанным и никаким. Отредактировать всегда успеем. Давайте подведем промежуточные итоги.
Все втроем мы сидели в местных пушистых халатах – наша собственная одежда была омерзительно мокрой. Со стороны, наверное, казалось, что у нас некий томный отдых: Кадия, привыкшая брать от жизни все, предпочитала вести следствие из ванны с розовыми лепестками, я развалилась на пушистом ковре в обнимку с подушками, а Полынь перемещался по номеру сообразно уровню напряженности размышлений.
– Мы считаем, – я посмотрела в свои записи, – что твоя тетушка Тишь неким неизвестным для нас образом обрела божественную силу и теперь обитает в Запретном квартале Мудры. Вероятно, где-то там она познакомилась с Гординиусом Саем. Изредка Тишь отправляется из пустыни к нам, но только в предместья Шолоха, а именно – в Призрачную Рощу, где на нее не среагирует маг-сигнализация и твой кровный запрет… Кроме того, судя по всему, еще в прошлом году она украла из Пика Волн кровь Рэндома и теперь с ее помощью наделяет запретными Умениями сирот из Тернового замка. Дети думают, что поступают в Луговую школу. Для этого они выполняют какие-то безумные задания на болотах, и тех, кто справляется с ними, колдун Гординиус Сай потом отправляет к Тишь – почему-то обставляя это при помощи ритуала Жаркого Пламени… Часть сирот при этом возвращаются в Шолох, называют себя Вирами и ведут странную, неторопливую, но успешную террористическую игру с обратным отсчетом, водя нас всех за нос. Зачем все это нужно, мы понятия не имеем, – со вздохом закончила я.
Полынь опустился на ковер рядом со мной и, проглядывая записи, побарабанил пальцами по подбородку.
– Насколько я знаю Тишь, ее всегда интересовало только одно: безопасность королевства. Перед этой высшей целью все другое меркло – что, признаем, делало тетку безжалостным чудовищем. Логично, если бы после неудачного бунта Ходящих у нее появилась вторая страсть: сильнейшее желание отомстить. Но я уже говорил, что игры Виров не похожи на месть. Слишком слабо, сами понимаете.
– Может, все еще впереди? – прикинула Кадия. – Обратный отсчет ведь не закончился…
– Да, с «тройкой» они не торопятся, – цокнул языком Полынь.
– Гординиус сказал, что из-за архиепископа «все вышло из-под контроля», – вспомнила я. – В капелле не предполагалось битвы, но она случилась, и один из детей погиб… Возможно, поэтому следующая цифра задерживается?.. Или Тишь бы не дала своим воспитанникам такой поблажки?
Ловчий задумчиво и отрицательно покачал головой:
– Не знаю. Я повторюсь, Тинави: это вообще не похоже на план Тишь. Мне легче поверить, что она дала этим детям какое-то задание в общих чертах – мол, наведите шухер тут и тут, это слабости нашей системы, – а потом отправила их в Шолох вместе с Гординиусом Саем, чтобы с деталями они разбирались сами, как считают нужным. Тишь всегда сосредотачивается на большей картине. Весь этот обратный отсчет – точно ширма, но для чего…
Кадия, перебирая розовые лепестки между пальцами, нахмурилась.
– А как вообще твоей тетушке пришло в голову наделить запредельными Умениями сирот? – вдруг спросила она. – Да еще и устраивать им некий отбор. И проводить обряды посвящения: готов ли ты к новой жизни и все такое. Что это за чушь? Ей заняться нечем? Я имею в виду – как в принципе такое может прийти в голову серьезному человеку?
Полынь вдруг усмехнулся. Как-то по-доброму даже.
В смысле – он и по жизни не злой, но в последние часы глубокая морщина, залегшая между бровями Ловчего, будто утягивала в себя весь его свет.
А сейчас – на мгновение тень улыбки проскользнула по лицу напарника, будто он вспомнил что-то приятное.
– Ты не поверишь, Кадия, – сказал Внемлющий, задумчиво крутя кольца на своих худых пальцах. – Но это не Тишь придумала. Подобной традиции уже лет триста, не меньше… Иронично, конечно, что дело Ринды Шаграух досталось Тинави уже после ее повышения, и именно тогда, когда я отвлекся на дворцовые загадки. Иначе мы бы разбирали его вместе, как всегда до этого, и я сразу бы увидел: из сирот Тернового замка выращивают Ходящих. Посвященному человеку сразу ясно: процесс отбора студентов в Луговую школу – это калька с конкурса на Теневой факультет…
– Погоди-ка! – цепко прищурилась я. – Я думала, юных Ходящих просто берут из числа знатных, магически одаренных детей. Покупают, увозят, учат?
– Покупают и увозят – это да, – согласился Полынь, устраиваясь на ковре поудобнее. – Но на факультет мы поступаем не сразу – и далеко не все… Сейчас расскажу.
…Меня продали в тот год, когда Страна-Смерти-За-Холмами – наша северная соседка – получила свое название: спасибо армии некромантов, усеявшей мирную республику трупами за каких-то несколько дней.
Шолох тогда напрягся, очень. Ходящие видели врагов во всех – превентивно; казни устраивали ежедневно, прилюдно, назидательно, иногда вешали таких безобидных с виду горожан, что люди начинали подозревать самих себя – чисто от усталости и страха.
Мне тогда не исполнилось и шести лет. Я ни праха не знал из вышесказанного. Но как меня продавали – помню.
Сцена стоит перед глазами четко: июнь, в открытые окна поместья летит тополиный пух, похожий на снежные хлопья, и я сижу на паркете у парадной лестницы рядом с Душицей, совсем как бывает и сегодня в дни семейных праздников, но вместо бокалов у нас в руках игрушечные мечи, которыми мы отчаянно пытаемся выколоть глаза друг дружке.
Мы – двойняшки.
И в детстве нам это казалось ругательством: до самого моего отъезда каждый из нас пытался устранить конкурента – без шуток, на полном серьезе. Мы почему-то думали, что, если второй пропадет, первому будет дышаться вольнее. Или в какие там мысли это облекают пятилетки? «Все игрушки будут мои»? Что-то вроде того.
И вот – стучат.
Со второго этажа спускается отец, его за рукав дергает Вереск – ему уже лет двенадцать, он редкий ублюдок, экспериментатор, отрезающий комарам ноги (сейчас возглавляет кафедру Магических Тварей).
Дверь открывается. За ней – вытянутый, как стрела, силуэт в золотом балахоне и маске, с огромным посохом, ростом с отца. Силуэт подсвечен летним солнцем, как нимбом с икон.
– Здравствуй, Цвет, – говорит гость. – Время и нашему Дому расплачиваться с королевством. Я за ним, – и посохом указывает на меня.
Отец побледнел, отшатнулся.
– Он же ребенок! – шепчет. И вижу – в руке уже собирает заклятье.
Златолицый гость смеется:
– Цвет, да ты что! Не на эшафот, конечно. Если бы туда – мы бы не разговаривали, – и голос под маской ласковый, многообещающий. – Твой сын – не проблема, а возможность. Как и все, к чему я прикасаюсь. Возможность для королевства. Возможность для тебя и для других твоих детей. – Золотой гость протянул отцу тяжелый звенящий мешочек. – И конечно, возможность для твоей супруги. А то в этом году очень опасно жить в Шолохе, будучи из рода некромантов…
– Это угроза? – спрашивает отец.
– Это факт, – отрезает маска. – У тебя есть двадцать минут, пока я везу молодого Полынь нужным людям. Потом я вернусь. Надеюсь, единственное, что мне придется тут сделать, – это распорядиться о том, в какие частные школы отправить твоих малюток, раз уж родители исчезли. И сказать Монете, что теперь она – глава Дома Внемлющих.
– Спасибо, Тишь, – шепчет отец, бросаясь обратно на второй этаж, выкрикивая имя моей матери.
А золотая маска потрепала по щеке Вереска, дала щелбан Душице, взяла меня за руку и увела из дома. Деревянный меч волочился за мной, острием чертя след в песке.
Родителей я больше никогда не видел.
…Через несколько недель сурового вида лодочник – его звали Харрон – высадил меня и еще около двадцати ребят на скалистом острове посреди океана – далеко за восточными пределами Шэрхемисты.
На острове стоял дом – мы звали его Дом у Моря. Вокруг росли колючки – кстати, терн, – торчали скалы, ползали гадюки меж камней. В расщелинах утесов плескалась вода, соленая настолько, что глаза от нее щипало месяц. Весь остров был каким-то крапчатым, шахматным – белые отметины птиц на черных камнях.
В доме жили только мы. За нами ухаживали несколько глухонемых наяд-служанок: они выходили из моря на закате, убирались, готовили еду, стирали, а потом так же безмолвно растворялись в рассветной розовой пене морской.
Нам никто ничего не объяснял. Ничему не учил. Не делал замечаний. Это была жизнь, полная странной, ненужной свободы на черном острове среди бушующей воды.
Море было везде. Наяву и во сне. Во сне – особенно. Оно плескало полуночными сновидениями в лицо, и я просыпался от холодных брызг и криков чаек – а может, от криков тех, кого мне только доведется казнить в грядущие годы, а может, от собственных криков, мгновенно тонущих в океане одиночества среди двух десятков ни пепла не понимающих детей.
В Доме у Моря казалось, что мы не нужны никому на целом свете, выброшенные за борт королевства.
Некоторые тонули, случайно или нет. Некоторых съедали местные жители – странные тени, выходящие на охоту по ночам. Я не расставался со своим игрушечным мечом. Потом сменил его на железный, найденный в сундуке на дне моря.
Однажды в Доме стали появляться загадки. Странные знаки. Записки. Блестящие в свете луны дорожки, уводящие в расколотую башню маяка. Некому было объяснять, что это и зачем.
Но чудеса – такая штука… Если ты внимательный и любопытный, ты сам в них вцепишься, не спрашивая разрешения.
А других чудеса и не ждут.
Если умный – ты разгадаешь тайну и двинешься дальше. Если упорный – не бросишь это дело, хотя никто не будет хвалить тебя за его выполнение. Некоторые задания требовали опыта, другие – смекалки, кое-какие – жестокости, которая детям давалась легко.
По ходу дела в тайнах появлялись обещания: о том, что на Большой Земле есть Архимастер, который возглавляет стражей света на службе у короля. Что жизнь этих стражей благородна и достойна восхищения, в их руках – невероятная магия, и у каждого из них есть свое место в королевстве, и роль их важна, так важна, что простые люди не в силах ее осознать; Архимастер нуждается в своих рыцарях света, Архимастер любит их – ведь без них он не может поддерживать безопасность в нашем мире, полном теней.
Если ты разгадывал все загадки – их было много, очень много, – то тебя из Дома у Моря снова забирал лодочник Харрон.
Он похищал тебя ночью, сажал в свою лодку и долго с тобой разговаривал – собеседование для дикого подростка, разучившегося держать столовые приборы… Если результат разговора ему нравился, Харрон забирал тебя в Шэрхенмисту. Несколько месяцев он проводил с тобой, возвращая тебе цивилизованный вид, заново приучая к людям, и попутно устраивал шикарное полоскание мозгов на тему того, как хорошо посвятить свою жизнь служению.
А потом был ритуал посвящения.
Помню, лодочник завязал мне глаза и руки за спиной и отвел на утес у Шепчущего моря. Там звучала какая-то музыка, пахло костром. Харрон предупредил: «Тебя ждет новая жизнь, Полынь. И она требует веры – в свет, в твою миссию и, конечно, в Архимастера. Если ты желаешь этой жизни всем сердцем, Архимастер придет и заберет тебя. Если сомневаешься, тебя заберет госпожа Смерть. Спрашиваю последний раз: готов?» – «Да!» – крикнул я, и старик толкнул меня с утеса в море.
Помню полет.
Стоило испугаться, наверное, – но я был слишком восторжен и юн. Помню, как я ударился о воду – будто о дорогу. «Мастер, Мастер, Мастер, Мастер!» – думал я, пытаясь всплыть, что со связанными запястьями было непросто. Но я верил, что все будет хорошо.
И да – две руки подхватили меня, выдернули на поверхность, и холодное лезвие ножа взрезало намокшую повязку на глазах. Едва я увидел прекрасное лицо – благородную золотую маску своего Архимастера, как мир вокруг пропал.
Через мгновение я очутился в главном холле Теневого факультета Пика Волн.
Архимастер держал меня за шкирку, как щенка. С меня текла вода, от меня пахло солью, одиночеством, нелюбовью, колючими ветрами, срывавшими черепицу Дома у Моря в шторм; а вторая рука в золотой перчатке сжимала мне локоть, и чудесный голос – не мужской, не женский, потусторонний – говорил: «Ты молодец, Полынь. Ты такой молодец. Я так горжусь тобой».
И несколько десятков людей – детей, подростков, взрослых – аплодировали мне, стоя в умопомрачительно величественной трапезной факультета. С потолка на меня взирало изображение багрового глаза, окруженного пятью кинжалами.
«Теперь ты один из нас, Полынь из Дома Внемлющих, – сказал мне Архимастер. – Добро пожаловать в теневую семью».
Голос куратора рассеялся под перламутровым сводом комнаты.
Я пошевелилась, выпутываясь из чужой памяти, как из сна, и осторожно глотнула русалочьего кофе. Теперь он казался мне куда ценнее, чем прежде: в его соли мне чудились синие слезы и влажные губы Шепчущего моря, крики чаек в развалинах маяка; веера теней на лице мальчишки, брошенного среди скал…
Кадия, истерзанная волнениями последних дней, незаметно уснула во время рассказа Полыни. Безмятежно подложив руки под голову, подруга лежала в ванне, полной лепестков.
Мы же с Полынью сидели на ковре друг напротив друга. За магической завесой водорослей что-то шептала ночная река, аквариумы с осомой мягко мерцали по углам комнаты.
– Это очень грустно, – сказала я. – И очень красиво. Я много думала о твоем прошлом, Полынь, но не могла представить себе такого. Это был какой-то совсем другой мир, да?
– Да, – улыбнулся напарник.
Судя по его смягчившемуся выражению лица, он и сам не ожидал, как глубоко нырнет в воспоминания со своим рассказом.
– Следующие годы в Шэрхенмисте тоже были… – он помедлил, – своеобразными. Сначала мы учились в Пике Волн, как более или менее обычные дети. Потом путешествовали по миру со своими наставниками – и только в Лесное королевство запрещено было приезжать. Потом возвращались в Пик Волн и снова учились, пятнадцать лет, – уже непосредственно на Ходящих. И с самого детства мы знали, что мы – избранные. Что есть просто мир, а есть Шолох – огромная игровая доска, где мы – игроки, которые должны во что бы то ни стало защитить свое поле от врагов. Ходящие – те, кто ходит по кромке тьмы, не пускает ее в королевство. Безопасность Шолоха была нашей целью, смыслом, ключом к существованию. Это очень странная, дурманящая идея – посвятить себя стране, в которой ты, по сути, не жил, чьих жителей не знаешь и не любишь. Но она так проросла в каждом из нас, так сцепилась с хребтом, что даже мятежные Ходящие до сих пор видят Шолох высшей ценностью, а себя – ее стражами… Ходящие, вернувшись в Шолох после учебы, почти никогда не снимают золотых масок. Мы не открывали друг другу лица, не называли свои имена. Мы не считали себя людьми: чувства казались нам костюмами, которые надевают исключительно по делу, а если чувство приходит само по себе – это повод его задавить. Мы были умны и разрозненны, холодны и самодостаточны, полностью посвящены Делу – нашей единственной страсти. Нас все ненавидели, боялись, город казался причудливым и миражным сквозь прорези в маске, но все же… – Полынь не договорил, позволив неоконченной фразе повиснуть в тишине.
Я точно знала, что он не досказал.
Отставив чашку кофе, обняв себя руками, я почти беззвучно закончила вместо него:
– …но все же это был прекрасный мир, и ты любил его всей душой.
Внемлющий даже не шевельнулся.
– Ты любил его, – продолжила я, – а три года назад он рухнул. Рухнуло все. Ничего не осталось.
Полынь просто кивнул.
И мне вдруг стало так грустно за него. И за всех Ходящих. Я помнила ту отупляющую боль и бессилие оттого, что все было нормально – и вдруг оно рассыпается, песком убегает сквозь пальцы, уходит в воду, в землю, в вечность, – и ты остаешься потерянный и пустой, один с самим собой, которого еще и ненавидишь за то, что он все потерял, урод такой.
Проиграл. Сдался. Сломался.
Даже если обстоятельства не давали другого шанса и ты вообще был ни при чем…
Я помнила это и по своей истории с инцидентом, и по тому странному опыту, когда я ради прошлогодней миссии пережила тысячу сновиденческих лет вместе с Анте Давьером – и, хотя факты постепенно подзабываются, ощущение беспредельной пустоты от потери как будто до сих пор звучит в глубине меня.
Как найти в себе силы возвести что-то на месте той красоты? Как захотеть идти дальше, если с тобой уже было такое?
И вдруг я поняла.
– Полынь, так ты поэтому отказываешься от повышения в Иноземном ведомстве? – подавшись вперед, будто пытаясь разглядеть спрятанный ответ в зрачках его глаз, выдохнула я. – Ты все еще чувствуешь себя обломком той истории. Тебе говорят: создай команду, сделай все под себя, будь счастлив, – но ты до сих пор помнишь, как легко король меняет решения и как горько, когда все рушится, и просто не можешь… Не хочешь начинать.
Амулеты Полыни поблескивали в распахнутом вороте его халата. Напарник покрутил один из них, поморщился. Потом подпер щеку рукой, поставленной на колено, подмигнул мне и с усмешкой пожал плечами:
– Я же предупреждал, что причина глупая? Вот-вот. Да, Тинави. Звучит не слишком привлекательно, но – да. Я люблю то, что делаю, но сейчас не могу представить, чтобы мне удалось что-то построить заново. Некоторые раны затягиваются медленнее, чем нам бы хотелось. И, как назло, эти раны не имеют ничего общего с телом. Поздравляю: теперь ты знаешь обо мне на один идиотский позорный факт больше.
Внемлющий потянулся вперед, забрал мою отставленную чашку кофе – его напиток давно кончился – и, приподняв, как для тоста, немного отпил. Выражение лица у него было саркастическим: славлю тебя, моя прахова слабость.
– Но ведь ты уже… – протянула я.
Полынь поднял на меня глаза:
– Что «уже»?
– Ты уже построил новый мир.
В комнате стало тихо-тихо. Ловчий замер над чашкой.
– Возможно, ты не заметил этого, но за эти три года после бунта ты уже создал куда больше, чем, кажется, сам понимаешь, – говорила я, и мой голос креп от фразы к фразе. – Ты часть департамента Ловчих – одна из важнейших, причем независимо от того, работаешь ли ты в одиночку, со мной или как угодно еще. Ты часть Дома Внемлющих, даже если приходишь туда раз в неделю. Ты, страшно сказать, часть насыщенной дворцовой жизни. И конечно, еще есть мы… Оглянись, Полынь. Кадия, Дахху, Мелисандр, я, Андрис, даже Анте – у тебя уже есть твоя стая. Твоя новая семья. В Теневом братстве вас объединяла общая цель, но ведь, по сути, вы все были одиноки. А сейчас – да, мы такие дурацкие, и желания у нас максимально разные, и шутница судьба сводит нас иногда из-под палки, но… Мы все-таки вместе. Я не знаю, в курсе ли ты вообще, но для меня ты, господин Полынь из Дома Внемлющих, – один из самых важных людей во всем мире, нет, больше, во всей вселенной, и, если ты вдруг не знал этого, я говорю это теперь. Чего бы ты ни хотел, куда бы ты ни стремился – я всегда поддержу тебя; каждый раз, когда я вижу, что ты улыбаешься чему-то, мне кажется, что это и моя радость тоже; и я не устаю благодарить судьбу за то, что ты есть в моей жизни… – Я запнулась и покраснела. – В общем… Я хотела сказать, что ты уже смог построить все, что хотел и чего боялся. У тебя уже есть этот мир. Ты все сделал правильно.
Я замолчала, смотря на Ловчего. Мои слова показались мне до пепла, до ужаса наивными – но странным образом я почувствовала колоссальное спокойствие оттого, что произнесла их.
Пушистый гостиничный халат щекотал мне шею, из ванны свисала рука безмятежно спящей Кадии. Какая-то рыбка попробовала пробиться в комнату сквозь магический занавес – и ей это удалось. Она удивленно выпала на пол, опешила от нехватки воды и тотчас в два прыжка вернулась обратно в реку. Надо же, молодец какая: не утратила самообладания.
Полынь, слушавший меня без движения, безмолвный и серьезный, как ожившее слово «внимательность», ближе к концу монолога улыбнулся самым уголком рта и коротко кивнул мне. Почти незаметно, будто мы заговорщики. В его глазах вспыхнуло что-то очень непривычное, не то, что обычно там можно было увидеть.
А вот когда я закончила, Ловчий среагировал на всю мою речь в целом, причем очень бодро и артистично, как будто для некоего наблюдающего за нами зрителя, не любящего лирику.
– Пепел… – с чувством протянул он, шлепнув себя ладонью по лбу. – Пепел, я идиот!
И это было сказано так искренне и с таким облегчением, что я шепотом рассмеялась.
– Пепел! – снова повторил Полынь, вскочил на ноги, пробежал по комнате профилактический кружок и снова плюхнулся на пол рядом со мной.
Сказать, что он выглядел удивленным, шокированным даже, – что же я за умник такой, что не заметил, когда перерос свою же драму? – ничего не сказать. Полынь застыл, сидя со скрещенными ногами, глядя в блаженное никуда, и в его глазах чуть ли не гипнотические спиральки завивались – в стиле воскресных комиксов.
Довольно долго у моего огорошенного напарника не возникало никаких новых комментариев, но я и не возражала. Кто я такая, чтобы помешать бравому Ловчему наслаждаться неожиданным озарением?
– Тинави! – напарник наконец встряхнулся, как охотничий пес, и обе руки положил мне на плечи, будто собираясь доверить секрет какого-то древнего зловещего ордена.
– Полынь? – в тон ему ответила я.
Он вздохнул и тут же без пауз отбарабанил:
– В последнее время я нередко думаю, что взять тебя на работу было одним из лучших решений в моей жизни.
– Ого-о-о!.. – восхищению моему не было предела.
– Но если ты начнешь применять это как рычаг давления в наших спорах, я бессовестно возьму свои слова обратно.
– Ага, конечно! – Я сделала эдакий хватательный жест перед его лицом и спрятала кулак за спину. – Все. Никуда ты их больше не заберешь, господин Внемлющий. – Я показала язык.
Он сначала опешил, потом прищурился.
– Отдай по-хорошему, малек! – зарокотал Ловчий.
Я вскинула брови и фыркнула:
– Что, уже? Да я же еще не применила их как рычаг, эй!
Он вдруг резким движением бросился вперед, пытаясь выхватить из моего спрятанного кулака такое несуществующее и принципиальное Нечто. Я с хохотом увернулась и стукнула его подушкой, выхваченной из-под попы.
Полынь задохнулся от возмущения, повалил меня на ковер. Я, повизгивая, начала отбрыкиваться… Подозреваю, это могло продолжаться довольно долго, ко всеобщему удовольствию, но тут из ванной раздался скрип, сонное бормотание – и вот оттуда, раскидывая лепестки роз, вынырнула Кадия.
– Пепел! – ахнула подруга. – Я что, проспала рассказ о детстве Полыни?
Нас мгновенно сдуло на противоположные края ковра.
– Кхм-кхм, да, точно, – спохватился Внемлющий, приглаживая волосы.
Тут как бы из внешних проблем завал, а мы с удовольствием полезли в душевные, а потом вообще… Что ж такое с умными людьми творит весна!
Стоило мне вспомнить о происходящем, как игривое настроение мигом угасло. Но какой-то огонек все равно остался – осел в душе, тихонечко светясь и радуя, между сотнями, нет, тысячами, нет – миллионами других теплых моментов, всех вместе составляющих жизнь.
– Не переживай, что пропустила сам рассказ, Кадия, – уже серьезно, по-деловому кивнул Полынь. – Грубо говоря, главная идея моего рассказа сводилась к тому, что нормальных Ходящих изначально пытаются довести до душевного состояния сирот, чтобы они легко «зацепились» потом на культ Архимастера, с годами перерастающего в культ Шолоха… А вся цепочка секретов и задачек «отбора» помогала вычленить детей определенного склада ума и характера. Поэтому то, что Тишь и Гординиус выбрали поставщиком Виров детский дом и устроили там какую-то игру, – максимально логичная идея.
Я нахмурилась:
– Мне еще интересно, вследствие чего познакомились Гординиус и Тишь. Я так понимаю, это произошло где-то в пустыне: Гординиус работает в Иджикаяне, Тишь поселилась в Мудре… Что возвращает нас к самому неприятному вопросу дня! Каким образом госпожа Внемлющая получила возможность летать и телепортироваться через всю Лайонассу? Чем именно является ее «божественная магия» и откуда она взялась?
Тут мы все угрюмо замолчали.
– Ладно, – наконец сказал Полынь. – В любом случае все эти данные мы должны передать в Теневой департамент. Только не напрямую – а то нас с Тинави просто опять посадят до выяснения обстоятельств, – а через Иноземное и Лесное ведомства.
– Подожди! – Кадия опешила. – Ты предлагаешь, чтобы Виров ловили железнолицые? Я думала, мы это сделаем! Бравая команда снова в деле, и все такое.
– Ничего подобного, – Полынь покачал головой. – Нас ждет другое дело. А именно – спасение Мелисандра Кеса. Потому что саусберийца некому больше вытащить. Мудра, куда его предположительно увела Тишь, не входит в юрисдикцию нашего королевства. Мудра – сама по себе. Как и Мелисандр – человек без лесного гражданства. Как и вопросы божественной сущности моей тетки. Так что оставим безопасность Шолоха соответствующим структурам, а сами займемся тем, что никто не сделает вместо нас.
После этих слов в комнате повисла тяжелая тишина.
– Полынь, – спросила я глухо, – а каковы шансы, что Мелисандр вообще еще жив?
– Я не знаю, Тинави, – он покачал головой. – Но действовать надо с уверенностью, что нам есть кого спасать.