Кто сказал, что невзаимной любовью нельзя наслаждаться? В страдании есть своя красота.

Когда обморок Ладиславы сменился мирным сном и сладким посапыванием, а ноги Голден-Халлы окончательно затекли, он потрепал адептку по плечу:

– Я бы сказал тебе «доброе утро», но врать не люблю. Так что – добрая ночь, госпожа Ладислава, гроза пиратов!

Найт среагировала бурно.

– Пир-р-р-раты! – завопила она на манер ругательства. И, по-кошачьи подлетев на метр над землей, заставила целое семейство клювотрясок внештатно сняться с насиженного места, а Голден-Халлу – прикусить язык. Буквально.

– Где пираты?! – грозно повторила адептка, вертясь волчком, не выходя из бойцовской стойки.

– Они повучили свою живетку двя свез в моем лице и теперь отдыхают, – поспешил пояснить Берти, с беспокойством ощупывая язык.

– В гробах отдыхают, надеюсь? – буркнула Найт, садясь обратно.

Голова и впрямь болела жутко.

– Я пацифист, ты же знаешь, – укорил детектив. – Ну что, пойдем?

– А вы не спросите, почему я утопила их груз? – удивилась Найт.

Берти крякнул.

Нет, он не собирался этого спрашивать. Он догадывался о причине.

– Твоя диверсия, как ни странно, – подмигнул детектив, меняя тему, – принесла нам немного пользы. Ты знала, что на этой неделе на острове было целых два отлива?..

Они потушили костер и выдвинулись к академии. Ночной лес вздыхал мшистыми впадинами, сиял огоньками морозостойких цветов. Над ним, как молочная пенка над кофе, подрагивали облака, сшибаемые ветрами.

В какой-то момент волшебная маг-дорожка, которая вела Ладиславу и Берти к Буре, вдруг исчезла. Просто растворилась, как мираж, а сияющие колокольчики свернулись в такие тугие и мелкие бутоны, что даже с фонариком не разглядишь.

– Вот зараза! – возмутился рыжий. – Кажется, вспугнутые тобой клювотряски ей нажаловались, и она теперь не хочет нас обслуживать: у этой дорожки свободолюбивый нрав. Ну или она решила помочь кому-то другому, гуляющему в сей неурочный час.

– Да кто будет сейчас гулять по лесу?..

– Знаешь, на этом д’гарровом острове кто только не будет.

– А вы помните, как дойти без дорожки? – забеспокоилась Найт.

– В этой части острова я бывал всего пару раз, но направление представляю. По идее, этого будет достаточно, – рассудил мастер Берти и смело полез в кусты.

Какое-то время они прорывались сквозь бурелом, а потом внезапно оказались в лощине, затянутой красивыми синеватыми лужами-озерцами, из которых росли кристаллы – зубы Этерны. И от воды, и от кристаллов поднимался легкий радужный пар, приятно теплый в ночи и чуть подсвечивающий путь.

Берти сверился с луной и мхом на деревьях.

– Туда! – указал он на противоположную сторону низины.

Они попрыгали по плоским камням, тут и там торчащим из воды: сыщик впереди, Найт за ним. Девушка глубоко, с удовольствием дышала: здесь очень вкусно пахло свежескошенной травой.

Даже странно: этот травянистый запах совсем не соответствовал мрачно-загадочной атмосфере вокруг. Но он был невыносимо прекрасен.

Вдох…

Выдох…

– Слушай, Ладислава, тут такое дело… – протянул Берти Голден-Халла неожиданно для себя – он вроде не хотел затевать этот разговор сейчас.

Девушка тотчас навострила уши, будто сторожевая собака. Ох уж эти интонации. Не оставляют права на сюрприз: предваряют по-настоящему важные вещи, как фанфары – визит королей. Слышно издалека и заранее, не отмахнешься. Вот только жаль, что короли не всегда приезжают к добру…

Берти медленно продолжил:

– Я расспросил всех своих знакомых о неснимаемых проклятиях. И у меня, увы, плохая новость.

Какого д’гарра?! – одновременно c этими своими словами взвыл детектив уже мысленно. – Это же прямо Очень Плохая Формулировка! Голден-Халла! Ты где голову забыл?!

– В смысле… – быстро попробовал исправиться он, но Ладислава вдруг перебила его:

– Я хочу, чтобы вы знали: я в вас влюблена, мастер Берти.

Голден-Халла моргнул, подавился и споткнулся, чуть не загремев в озерцо.

– Что?! ЗАЧЕМ?! – охнул он, оборачиваясь.

О нет! Мне точно надо на какие-то курсы для преподавателей!

Найт стояла на соседней скале с таким испуганным лицом, что на мгновение сыщику показалось: он ослышался. Скорее всего, она сказала: «В кустах аллигатор, мастер Берти», а он придумал жмых знает что.

Но нет.

Напротив, Лади вдруг уперла руки в боки и пожала плечами.

– Ну а как иначе? – сказала она боевито.

Страх на ее лице неспешно сменился упрямством:

– Мне кажется, это нормально: неровно дышать к одному из преподавателей. Даже полезно. Волей-неволей заставляет тянуться вверх, соответствовать вдохновляющему кумиру.

– Кумиры – это плохо, – резко воспротивился рыжий. – Твоя подруга Тисса может прочитать тебе целую проповедь на сей счет.

– Тисса меня бесит, – категорично заявила Найт. – И, учитывая, как нежно она возится со Стэном, у нее самой рыльце в пушку.

– Она с ним возится, потому что он сова! – напомнил Берти.

– Это временно! А вот нежность – надолго, – фыркнула Найт.

И мечтательно вздохнула:

– Как и моя к вам. Я вас как в Трапезной увидела в первый день, так сразу что-то внутри звякнуло. Как будто дверца в душе открылась: а я и не знала раньше, что она у меня там есть.

– Может, эта дверь не для меня, а для твоего друга Фрэнсиса? – сглотнул сыщик.

– Вы не подумайте: оно само. Неприглашенно впорхнуло, непредсказуемо. Я даже сопротивлялась, между прочим!

Глаза Ладиславы подернулись дымкой, она улыбнулась.

– Кхм. Госпожа адептка, мне вот прям сильно не нравится наш разговор, – признался Берти, балансируя на одной ноге на слишком маленьком камне и пристально озираясь.

– Пф-ф! – непочтительно рассмеялась Найт. – Вам же вроде не привыкать, что вас «все любят или еще не успели полюбить»?

Берти понял – повторно за последние пять минут – что его рот зажил какой-то отдельной, неуправляемой жизнью.

– Во-первых, эта фраза меня жутко достала, потому что навешивает на меня ярлык самовлюбленного идиота, а на окружающих – предсказуемых слюнявчиков! – возмутился Голден-Халла. – Во-вторых, между «все любят» и «я влюблена» разница примерно такая же, как между зажженными свечами канделябра и пожаром в Лесном королевстве. Второе, блин, ни разу не круто!

– А по-моему, круто! – возмутилась Найт. – Мне нравится это ощущение! Рядом с вами мне и легко, и весело, и куражисто, и одновременно страшно неловко и заливисто звонко! Я радуюсь, когда смотрю на вас, и слушаю вас, а уж когда вы обращаетесь ко мне или подаете руку – вообще шикарно! Мне нравится, что я все время веду игру – как бы обратить на себя ваше внимание, но чтоб вы при этом не заметили, что я за ним гонюсь, и если я отыгрываю хоть взгляд, хоть улыбку – это уже повод для радости!

– Е-мое! – Берти схватился за голову и присел на корточки, вглядываясь в синее озерцо, от которого поднимались дымчатые рисунки испарений.

Тут что, синтезируется какая-то шальная сыворотка правды? Я вываливаю плохие новости, а Лади – э-э-э… тоже плохие новости?

Ладислава истолковала позу сыщика по-своему:

– Если вы волнуетесь, как быть дальше, то правильный ответ: никак! Эта влюбленность сродни влюбленности в произведение искусства. Живите как жили, я не собираюсь бросаться на вас с поцелуями или искать глобальной взаимности, если что. Даже если попросите – не буду!

– Почему это? – неожиданно заинтересовался рыжий.

– Потому что вы слишком чокнутый для любви, – авторитетно сказала Найт. – В смысле не от мира сего. Шебутной. Сдвинутый. Эфемерный. Неугомонный.

– А для влюбленности сойду, значит?

– Ага.

– Хм. – Берти озадаченно почесал нос и пробормотал: – звучит неприятно. Но в то же время: твои бы слова да всем моим бывшим пассиям в уши… А то грустно, когда тебе – «я люблю вас», а ты в ответ – «может, кофейку бахнем?»

– «Я люблю вас» – это и не мой вариант тоже, – «утешила» Ладислава, – Не надейтесь. А еще… – она вдруг шмыгнула носом.

А потом резко, абсолютно нечестно, укатилась в горе:

– Я вижу, что вы не можете мне помочь с проклятьем. Я догадалась – по тому, как старательно вы меня развлекали, будто ребенка: вот ловкучее зелье, вот план по арахнам, ой, хочешь быть помощницей детектива, ой, поехали на атолл, а проклятье – какое проклятье? Лучше посмотри вот сюда… Я… Я зла на вас, мастер Берти! Помимо влюбленности. Очень зла. Потому что я ЗНАЛА, что у меня нет надежды, когда ехала на Этерну. ЗНАЛА. А потом поверила в нее. Снова. Из-за вас: глядя на вас, слушая вас, получая ваши настойчивые предложения помощи. Но вы все-таки оказались всего лишь человеком… И эти ваши предложения – не всемогущество, а просто вежливость… И теперь надежды опять нет. Уже окончательно. Я понимаю – вы не виноваты, но… Мне очень больно. И страшно. Я не знаю, как быть.

И, сев на камень, Найт горько разрыдалась.

– Е-мое! – повторно возопил сыщик, уже поистине отчаянно.

В два прыжка он настиг Ладиславу, схватил под мышки и затряс, как тряпичную куклу:

– Найт! Ау! День добрый, добрый день, прием-прием! Бегом отсюда, это все испарения!

– Нет, это правда!

– Одно другому не мешает! Бежим, пока совсем не надышались!

Лади продолжала тихонечко подвывать.

– Кадет Найт! – грозно рявкнул Берти. – Приказ: немедленно покинуть долину!

Ладислава дернулась. Взгляд ее слегка прояснился, вновь наполнившись тем же ужасом, что и при начальных признаниях:

– Есть покинуть долину… – пробормотала она и под одобрительный кивок сыщика бросилась прочь.

* * *

– Наверное, дальше мне лучше идти одной… – подавленно буркнула Ладислава, когда подлая лощина осталась сзади, а токсичные пары выдохлись.

– Одной? Еще чего, – устало хмыкнул Берти. – Чтоб тебя еще и сожрали в довершение вечера? Нет уж, продолжаем держаться вместе.

– Но мне стыдно! Я призналась вам в… в… влюбленности! – страшным шепотом закончила она, озираясь.

Лицо у девушки было такое красное, будто она только что вернулась из отпуска по пустыне. Найт старательно не смотрела на Голден-Халлу.

– Ой, да не парься, – замахал руками сыщик. – Вот уж точно не повод переживать.

Хотя он как раз переживал со страшной силой. Правда, преимущественно по финальной части признаний: тех, что о надежде. И ее отсутствии.

Хотя и влюбленность адептки оказалась для Берти плохим сюрпризом. Потому что он взрослый, мудрый и главный и, по идее, вообще не должен был допустить таких чувств у своей подопечной.

С другой стороны, как бы он спротиводействовал?.. Девичьи сердца – редкие и радостные обалдуи, законы им не писаны.

Встает вопрос: несем ли мы ответственность за то, что кто-то в нас влюбился? Когда Берти учился на актера – был у него такой этап, – мастера говорили: умей не реагировать на непрошеную нелюбовь, презрение и критику; ты не золотая монета, чтоб всем нравиться; ты не обязан откликаться на их мнение о тебе.

Но что насчет чужого интереса? Тут тоже можно закрыть глаза и пройти мимо? Типа: «ваши эмоции – это только ваши эмоции, вы могли использовать мой образ для их формирования, но реальный я не несу ответственности за химические процессы в вашем мозгу». Или на условно позитивной стороне графика работают другие правила?

А как расценить вот этот жесткий поворот: из-за него Ладислава поверила в свое возможное спасение… Здесь-то уж точно он виноват. По полной программе, никакими, блин, «образами для формирования» не прикроешься.

Прах.

Прах-прах-прах.

Короче, Голден-Халле и самому сейчас хотелось уйти куда-нибудь подальше. Сбежать и забыть.

Но это была тупиковая стратегия, поэтому сыщик вздохнул, призывая логику:

– Касательно влюбленности: ничего страшного не произошло, – сказал он максимально твердо. – Раз уж ты даже под парами пообещала, что не нападешь на меня с требованиями любви, то от тебя в здравом уме я никакой романтической подлянки и вовсе не жду. Значит, живем как жили. И тренируем избирательную амнезию – на счет прозвучавших признаний. У тебя ж это скоро кончится, да? – все-таки с тоской и надеждой добавил он в конце.

– Кончится, – согласилась Найт.

И прикусила язык, чтоб не ляпнуть: «вместе со мной».

Она подумала: может, стоит сказать Голден-Халле, что Фрэнсис ей все-таки тоже нравится, очень? Просто по-другому. Будь на болоте близнец, она бы толкнула два монолога! По очереди! Точно-точно!

Но в итоге Найт не стала развивать эту тему. Судя по тому, как у сыщика подергивается правый глаз, он и так мальца в шоке, а потому не стоит его добивать, беднягу.

Берти между тем хладнокровно закрыл мысленную папочку «влюбленность» и, набрав полную грудь воздуха, перешел к куда более важным вопросам.

– Теперь что касается проклятия… – начал он.

– Да нет, не надо это обсуждать… Это все пары виноваты, давайте просто забудем?.. – Ладислава мгновенно скисла.

Сыщик покачал головой:

– Нет. Как раз вот это мы не забудем, Найт. Ты права: я допустил страшную ошибку, когда начал бередить твои раны. Я не представляю, как ты вообще со мной, «лженадеждой», сейчас разговариваешь: я бы себе лицо расквасил, зубы повыбивал на твоем месте, вот честное слово. Потому что я действительно не могу тебе помочь – это и есть та «плохая новость», которую я упомянул в лощине. Но я не успел договорить: есть и новость чуть-чуть получше. На самую капельку. Она в том, что я не единственный человек на земле.

Берти пожалел, что сжег письмо. С другой стороны, в ночном лесу, даже при свете маг-сферы, его было бы неудобно читать, так что сыщик пояснил вслух.

– У меня есть приятель-ученый, которого в этом году избрали одним из тайных членов Нинделовского комитета.

– В смысле?

– Основная часть жюри, присуждающих премию, не меняется из года в год. А других приглашают на анонимные позиции сроком на сезон. Имена таких жюри не разглашаются – равно как и имена ученых, подавших заявки. Это сделано, чтобы избежать кумовства. Так вот, мой приятель написал, что среди исследований, которые будут бороться за премию по целительству, есть одно чудо-средство: якобы панацея от магических недугов. Вообще от любых, вызванных колдовством. Под графу коих попадают в том числе неснимаемые проклятья. Мой приятель не имеет права разглашать детали – точнее, и разглашать пока нечего, но по косвенным признакам может сказать, что это не газетная «утка».

– По каким признакам?

– Во-первых, исследователь не просит финансирования – а это важный показатель в королевстве Асерин, где ученые обожают гранты чуть ли не больше, чем свою науку… Во-вторых, он прислал комитету микроскопический образец изначального вещества – из которого будет синтезироваться панацея – и оно столь удивительно само по себе, что легко поверить, что из него можно создать нечто чудесное. Ну и в-третьих, исследователь заранее предупреждает, что он не раскроет комитету секрет производства панацеи. Либо они примут результат без комментариев касательно процесса, либо ученый в принципе снимет заявку и пойдет с лекарством в другую страну.

– Э-э-э, – замешкалась Лади. – А так можно? Угрожать комитету? Скрывать рецепт?

Берти со значением поднял указательный палец:

– В том-то и дело, что нельзя. Я раньше не шибко в этом шарил, но мы не так давно болтали о Нинделовской премии с Морганом Гарвусом – ох, я тебе скажу, жюри у них – чистые звери. Однако, когда в игру вступает сладкое слово «панацея», правила отступают… Судя по всему, ученый, подавший заявку, на сто процентов уверен в успехе. И заразил своей верой комитет, в том числе моего приятеля.

– А ваш приятель заразил вас. А вы пытаетесь заразить меня, – прикинула Лади. – Это не панацея, а, напротив, чума какая-то получается… Да и вручение Нинделовской премии будет только через полгода, если я правильно понимаю.

– Да, но тестирование лекарства начнется уже через два месяца. Мой друг вписал тебя в список…

– …Лабораторных крыс?

– Подопытных индивидов, – с укором поправил Берти.

– Спасибо.

Тяжелая тишина повисла в лесу.

– Ты не рада? – после паузы спросил Голден-Халла.

– Я не верю в чудо-средства от всех болезней. Извините.

Берти кивнул. Он и сам не очень-то верил.

– Прости меня, Ладислава.

Девушка не ответила.

* * *

Когда они пришли к академии, ночь достигла пика.

Оба слегка волновались, вступая в Фонтанный Двор: не найдут ли новый труп?.. К счастью, не нашли.

– Какой следующий шаг расследования? – спросила Ладислава на прощанье. Чуть хрипло спросила, упрямо: по дороге они так и не разговаривали, каждый думая о своем.

Голден-Халла посмотрел на темный Пряничный домик: окна зашторены, света нет.

– Утром я еще раз попробую поговорить с Морганом, и тогда решим по результату, – вздохнул сыщик.

– Вы снова будете дежурить во дворе? Не замерзнете? – Найт вскинула брови, глядя, как Берти сворачивается на скамейке, будто бродяга со стажем.

Тот отмахнулся:

– Ой, да что там осталось – три часа до рассвета.

Тогда Ладислава молча стянула шэппар и протянула сыщику: подушка, одеяло, манто – пусть соорудит, что душе захочется.

– Ты говоришь, что злишься на меня, а сама даешь свой шэппар, хотя у меня в сумке лежит новенькая накидка с атолла… – вздохнул Берти, криво улыбнувшись.

– Ну я ведь не только злюсь, помните? – брякнула Лади, обхватила себя за плечи и бегом, вприпрыжку, понеслась к академии.

Берти долго смотрел ей вслед.

Если бы кто-то увидел его в этот момент – в одиночестве, ночью, под высоким и темным небом, он бы, наверное, удивился. Сыщик совсем не выглядел тем живчиком, к образу которого все так привыкли, который врос в него, как вторая кожа.

Нет, безусловно, это был искренний образ. Голден-Халла и впрямь именно так ощущал мир: как место, по которому лучше идти легкой поступью, пританцовывая, шутя, шаловливой горстью выхватывая хорошее, которого полно в любой секунде и в любом предмете. Может, хорошее происходит и не с тобой конкретно, а с кем-то другим, но если все мы в итоге – единая пляска всепронизывающей энергии унни, то почему обязательно надо радоваться за себя? Радоваться можно за кого угодно.

Но и грустить тоже.

Берти иногда казалось, что у него сломана какая-то перегородка, отделяющая нормальных людей от мира вокруг них. Будто у всех есть витрина, через которую они смотрят, а у него – только рама от нее. И широкий соленый ветер ходит туда и сюда по миру, по Берти и снова по миру, смешивая все в одно. Только и остается, что шутками защищаться.

Сыщик, сидя на скамье, поджал колени и поднял воротник зеленого плаща.

До рассвета еще далеко.

* * *

Найт поднялась в Хромую башню.

Каменный дракон спал, храпя и слегка осыпаясь мраморной крошкой. Ладислава на цыпочках прошла мимо него. Зато рыцарские доспехи по всему коридору обратили внимание на возмутительницу порядка: захлопали забралами, застучали алебардами: что за безрежимье, а?!

– Да тихо вы! Разбудите ящера! – укорила Найт, но рыцари не угомонились, свято веря, что адептка шумнее их. Или бесправнее.

У входа в свою комнату Найт притормозила, не спеша доставать ключи: она услышала какие-то звуки в спальне напротив. Кажется, Фрэнсис не спал. Судя по активному шебуршанью страниц, близнец читал.

Лади задумалась. Потом сквозь гобеленный ход вернулась в коридор с доспехами и, на всякий случай извинившись, разобрала один из них – самый простенький, тот, что можно надеть самой – на составные части.

– Я верну вашего друга на место! – пообещала Найт остальным рыцарям, повернувшимся к ней синхронно и в заметной панике. Так вот она какая, кара от людей…

Ладислава, сопя, натянула железки. Закрыла лицо и, скрежеща, на негнущихся ногах пошла обратно. А потом поскреблась в комнату Фрэнсиса: «Фрэнс? Поговорим?»

Спустя долгую минуту по ту сторону вздохнули:

– Лади! Ночь на дворе. И я же сказал – я опасен.

– Ночь – это хорошо, – воспряла духом девушка. – Способствует откровенности, но, кхм, не избыточной. А что до опасности – так я подготовилась. Специально для твоего спокойствия.

– Как подготовилась?

– Открой – увидишь.

Заинтригованный Фрэнсис после недолгих раздумий и впрямь приотворил дверь.

Не удержался и фыркнул при виде Ржавой Рыцарши:

– Боюсь, для демона это жестянка на полногтя!

– Твой демон на меня не нападет. Я точно знаю.

– Самоуверенность – это красиво, но иногда несовместимо с жизнью, – цокнул языком Фрэнсис и зябко переступил с одной босой ноги на другую.

В комнате дуло. Окно было открыто во всю ширь, вело на море. В кровати и под одеялом было хорошо, а вот так мяться на пороге – уже не очень.

– Иди спать, Лади, – попросил Винтервилль, пытаясь закрыть дверь.

Но госпожа Найт лишь упрямо вставила железное колено в щель. Покачала головой и со второй попытки подняла заклинившее забрало:

– Твой демон не убивал птицу иррин и Хейли. На твоем месте, Фрэнсис де Винтервилль, я бы не отказывалась от нашей беседы – хотя бы из соображений пользы и чистой совести! И это помимо того, что не пускать девушку в принципе невежливо.

Фрэнсис удивленно расширил глаза.

И пригласил ее внутрь.