Глава 9

— Провалился он в яму… в сарае, что за конюшней. И за каким лешим его туда понесло? — взволнованно докладывает мажордом, всплескивая руками.

Идём во двор — в эту чёртову сарайку — и застаём картину спасения Тимохи из-под провалившегося пола. Сарай, как выяснилось, служит тут складом для всякой сельхозрухляди.

— Ты гляди, как уцепился! Истинный воин! — хохочет Александр.

Мой крепостной раскинул руки и ноги, как паук, — лишь бы не сползти вниз. Сидит он, а точнее висит, в узкой, но глубокой яме. Говорят, прежде тут был колодец, потом сарай поверх него водрузили. Сам колодец прикрыли досками — и ладно. Свои знают, чужие не ходят.

Только вот никто не предполагал, что сюда наведается мой неугомонный кучер. Причём, судя по обстоятельствам, не один.

Морда у Тимохи встревоженная, глаза бегают. И что характерно — штаны приспущены.

Ну всё ясно. Уговорил, значит, какую-нибудь местную красотку и повёл в сарай «на сеновал», романтик хренов. Чего им, собакам, бояться? На дуэль за покушение на честь не вызовут — сословие не то. Да и совестливый барин батогами воспитывать не станет.

Достали, конечно, лиходея. Тот первым делом штаны натянул, да только срам его уже успели разглядеть все, кому не лень.

Вокруг сарая собралась небольшая компания крепостных; даже кухарка выбежала из дома с ухватом в руках. Для них это, пожалуй, событие дня: не каждый день кучер барина проваливается в колодец при столь компрометирующих обстоятельствах.

Я только рукой махнул. Разбираться буду потом.

Прощаюсь с Полозковым. Тот меня инструктирует напоследок:

— Завтра с утра и днём тебя не тревожу — парад, приготовления и прочее. Но к пяти будь добр у меня. И без этого своего ухаря… — он кивнул в сторону моего незадачливого конюха. — На моей карете поедем.

Сказано было тоном, не терпящим возражений.

Едем домой. Погода шепчет, настроение у меня — тоже: пребываю в приятном предвкушении завтрашнего события. Один только Тимоха что-то скис.

— Ну и кто она? — нарушил я его горестное молчание.

Слуга мой всё ещё переживает позор: как же — вытаскивали его из ямы при всём честном народе, да ещё в неподобающем виде. А паузу я выдержал нарочно — думал, может, сам повинится.

— Кто она? Ты про кого⁈ — натурально изумился Тимоха.

Вот ведь артист. Ещё и невинность изображает.

— Я по нужде пошёл в сарай, барин. С Марфой-то я тут познакомился… ничего такая бабёнка, обещала… — он замялся. — Да тут у меня клапан придавило, я и сделал своё дело за сараем. Вижу — в сарае стопка бумаги лежит. Думаю, бумагой как-то цивильнее будет, хоть и лопух с собой имелся. Ну и полез за ней… а тут пол и провалился! Кто ж так строит? Еле растопырился, чтобы вниз не ухнуть.

Я посмотрел на него с подозрением.

— Так ты по нужде туда попёрся? А я-то думал…

— Не-е-ет! По нужде, барин! — горячо подтвердил он.

— Чёрт с тобой — верю. Дело житейское. Только зачем тебе бумага-то? Раз лопух был. Моя задница, между прочим, хоть и дворянская, никакой бумаги не требует — ей и лопух сойдёт. А тебе, гляжу, подавай изыски: небось ещё в четыре слоя да с ароматом? — хохочу я, представив сначала падение в колодец, а потом — крушение морального авторитета моего слуги.

— Одичали тут! — ворчит Тимоха. — Бумаги нет, всё мхом да лопухами обходятся. А культурному человеку как быть?

— Положим, бумагу сделать можно, — продолжаю я уже всерьёз. — Видел в лавке тонкую китайскую, рисовую — мягкая, вроде. Сложить в несколько слоёв да ароматом каким-нибудь сбрызнуть. Дорого, конечно, выйдет. Но как подарок, скажем… Хотя за такой подарок могут и шпагой проткнуть.

— И то верно, — соглашается Тимоха. — Рановато ещё для таких изобретений.

— Ты вот послушай, какой я стих сочинил. Сам! — вру я без зазрения совести и зачитываю то самое четверостишие, которым уже успел порадовать Полозкова.

— Пойдёт. Хотя, конечно, не Пушкин, — нахальный слуга не оценил моей гениальности. — А я вот вспомнил романс: «Не уходи, побудь со мною».

— Это из кинофильма, что ли?

— А чёрт его знает! Вспомнил — и всё. Причём целиком. Понимаешь, эта фря Марфа говорит, что ей другой уже люб. А я как выдал — да с выражением…

— Что за самоуправство? — перебиваю. — Зачем зачёл?

— Не ссы, Лёха. Я сказал, будто это барин мой недавно сочинил. Ты, мол, автор, а я просто запомнил. И добавил, что она первая, кто его слышит.

— И что — всё равно отшила?

— Мне как раз в туалет приспичило, сказывал уже. А потом… потом уже после такого позора только и остаётся…

— Застрелиться, что ли?

— Нет, других баб искать.

Тимоха меня не разочаровал. И так долго он за свой конфуз переживал.

— Ну, может, и сгодится твой романс. Надо будет все фильмы прошерстить заново, — соглашаюсь я. — Вот ещё хорошая песня есть: «Ваше благородие, госпожа разлука…» из «Белого солнца пустыни». Но то больше для господ офицеров.

— Факт! На наш век, Лёшка, песен хватит. Они вместо стихов замечательно идут. Куплет зачитал — и всё, девица твоя. Правда, голос нужен. А ты вот говорил, что на фортепьяно умеешь…

— Это было ещё в начальной школе. Потом родители уже не могли меня заставить. Руки, небось, ничего и не вспомнят за столько лет — не смогу…

— А ты всё ж попробуй, — советует Тимоха и мечтательно тянет: — Эх, мне бы гитару… да шестиструнку.

— Ты бард, что ли? А я думаю, откуда столько песен знаешь? Десятка три уже мне накидал. Не все, конечно, сгодятся. Кто тут будет петь «Я играю на гармошке» или «Мурку»?

— Я вообще армянских больше знаю, — насупился Тимоха.

— Тормози! Тпру! — заорал я.

— Чё не так? — заволновался певец.

— Вон, — показываю на вывеску салона музыкальных инструментов с надписью «Музыкальные инструменты и ноты».

Дверь в заведение тяжеленная, дубовая. И зачем такую ставить в магазине… пардон, в салоне? Чтобы какой-нибудь дохлый скрипач внутрь не пробрался? Или чтобы покупатель ещё на входе доказал серьёзность своих намерений?

У нас намерения были серьёзные. Я навалился плечом, и дверь нехотя поддалась.

Захожу первым, Тимоха — следом.

— Ай! — взвыл певец, получив дубовым аргументом по стратегически важному месту.

Из полумрака на нас смотрел усатый мастер — он же, по всей видимости, и продавец. Почему мастер? Так это не просто салон, а ещё и мастерская. В глубине виднелся массивный стол, на нём стружки, инструменты и гитара с треснувшей декой, над которой велась хирургическая операция. Пахло лаком и свежим деревом.

Мастер окинул нас внимательным взглядом.

— Чего изволите, сударь? — произнёс он негромко.

У окна стояло фортепиано — выставлено так, чтобы любой посетитель мог «попробовать звук». Рядом — стул, на котором уже устроился молодой дворянин, аккуратно, почти благоговейно перелистывающий ноты. На стоявшем рядом большом столе ноты лежали вперемешку со струнами.

Ассортимент, надо признать, впечатлял. По стенам — мандолины, арфы, скрипки, виолончели, духовые инструменты. Одних семиструнок я насчитал дюжины две, не меньше.

И она…

Тимоха увидел её раньше меня. Изящная, с узким грифом, светлой декой и тонким орнаментом по розетке. Гитара висела чуть в стороне от прочих — вещь не для простых офицеров, а для «знатока».

Почём заломят, интересно?

— Сколько эта? — спрашиваю у мастера, кивая на единственную шестиструнку.

— Сорок рублей, сударь. Недавно из Вены товар прибыл. От нового мастера, но звук самолично проверял — отменный.

Уф… и всего-то?

Я уже почти облегчённо выдохнул, как скотина-мастер невозмутимо добавил:

— Серебром.

«Дорого», — решил я в первый момент, но, глянув на застывшего Тимоху, который тоже понял, что это слишком много для баловства… передумал. Себя-то я частенько балую, а его — нет. А он не виноват, что в крепостного попал.

— Попробуй давай, — буркнул я слуге и, уже громче, для продавца добавил: — Не извольте беспокоиться, умеет он. А в случае чего — заплачу.

С этими словами вытаскиваю остатки денег за выкуп старосты и демонстративно кладу на ноты сто сорок рубликов ассигнациями.

— Тяжела больно, стоя трудно играть, — заметил Тимоха, взяв гитару, и, увидев стул, уселся на него.

Аккуратно перебрал струны, попробовал звучание, но под бдительным взглядом мастера ничего менять в настройке не решился.

И вдруг — вполне прилично, даже уверенно — заиграл. Не виртуозно, конечно, но для первого захода неожиданно достойно.

Я уже собрался было похвалить ару, как тот дурным голосом заголосил:

— Не уходи, побудь со мною,

Здесь так отрадно, так светло…

— Слышь ты, скотина певучая, — процедил я, — голоса у тебя нет. Просто играй!

Тимоха обиженно замолк и перешёл к другой мелодии. Пальцы его всё увереннее перебирали струны.

Молодой дворянин у фортепьяно оторвался от нот и повернул голову.

— А неплохо… для холопа, — произнёс он. — Нет, играет дурно, видно, перерыв был большой. Но музыка красивая. И играет правильно — двумя руками одновременно работает.

— А что за песня? — спросил я у Тимохи, уже внутренне решив, что инструмент мы берём.

— «Девушка с гор», — коротко ответил ара, не отрываясь от гитары.

Я понимающе кивнул, хотя название мне ровным счётом ни о чём не говорило.

— А эта? — спросил я, когда он перешёл к следующей мелодии.

— «Келе, келе», — выдал он ещё одно загадочное название.

Я повернулся к мастеру.

— Возьму. За сто тридцать, — произнёс я деловым тоном. — Вишь, тяжела она для моего музыканта.

Сошлись на ста тридцати пяти. А на пятёрку взяли струны, ноты и футляр — солидный, с латунными защёлками.

— Думал, не раскошелишься, — буркнул Тимоха, когда мы уже въехали во двор.

— Жалко стало тебя, засранца. Видел, какими глазами ты на неё смотрел, — отмахнулся я.

Дома ждал обед, но я был сыт. Велел лишь на кухне накормить кучера: в гостях его, оказывается, даже не «остограммили».

Иду к себе в комнату, аккуратно раскладываю сюртук, перчатки и прочее — завтра надо быть безупречным. Едва успел стянуть сапоги, как со двора раздались первые осторожные переборы струн: Тимоха, выходит, даже обедать не стал. Ну и дела!

Вечером после бани ко мне приехала сестрица. Распаренный и пребывающий в благодушном настроении, гнать её я не стал.

— Хорошо у тебя тут… богато, — оглядела комнату Полина.

— Да ничего особенного. Вот у Полозкова был я утром… там домина так домина. А знаешь ли ты, что он мне сродник в седьмом колене?

— Да неужто⁈ — удивилась она. — Не ведала. Только говоришь ты неправильно.

— А как надо?

— Это ты ему сродник в седьмом колене, а не он тебе, — с лёгкой назидательностью заметила Полина. — Родство от себя считают. А как же так вышло?

— По маме, — пояснил я. — Ты тут ни при чём. Троюродная сестра она ему…

— Ах вот как… — протянула сестра. — А отчего же…

— Сироткой она рано осталась. Не захотела приживалкой жить у богатых родственников. Да и у папы, слава Богу, Голозадовка имелась — взял её без приданого.

— Удивил… Так тебя потому и на коронацию пригласили? Хотя… Полозковы — те да, старая московская знать… а ты всё ж не самый близкий родственник.

— Стоп. А ты откуда знаешь про приглашение? — уставился я на неё.

Если моя Лизавета стучит — выгоню без жалости. Хоть я и не делал из этого тайны, даже, наоборот, похвалялся. Но до Полины-то как новость дошла?

— Да уже, почитай, все твои соседи о том ведают. Я нынче в лавку, тут неподалёку, заходила — там и слыхала, — ответила Полина, тем меня и успокоив.

— Думаю, за стихи позвали… да и на приём к императору завтра вечером попаду — Полозков меня как родню с собой берёт.

Полина всплеснула руками.

— Да что ты говоришь⁈ А супруга его как же?

— Ой, там всё непросто у них. Даже вместе не живут. Да я в то не вмешиваюсь, — не стал я выкладывать всё, что знал. Мало ли как моя ушлая сестрица этой информацией распорядится.

— Ох ты, Господи… На приём к самому государю! Даже страшно стало, — запричитала Полина.

— Да. Будет там человек пятьсот, а то и тысяча. В храм на коронацию, правда, не попаду, зато на прочие торжества приглашён… Так что всё это не слухи.

Я спохватился и вопросительно посмотрел на Полину.

— А ты зачем пожаловала? С чем приехала? Что надобно?

— Денег, братец, у тебя попросить хотела.

— Откуда? Вон гитару Тимохе купил — недешёвую. Да у друзей кое-что выкупил… «Британику», к примеру. В карты мои приятели проигрались — не мог не помочь. Живопись ещё приобрёл, — кивнул я на картину, висящую на стене.

— Мазня, — раздражённо бросила Полина, не оценив пейзаж.

Много она понимает. В музее в моё время висела — значит, точно не мазня. Просто обиделась, что я ей отказал.

— Мазня так мазня, — пожал я плечами. — А на что тебе деньги? У тебя же средства водятся, я знаю. Все тебе должны…

— Зачем кучеру вещь такую покупать? — не унималась сестра. — Мне и нужно-то всего семь сотен серебром.

— С ума сошла? Знаешь же, что овёс ещё не продан, да и треть выручки отдавать… да хоть бы и в долг. А если с тобой что случится — мне на что год жить? К тому же и свои задумки имеются! А насчёт зря не зря — послушай… ты послушай, как он, стервец, на ней играет!

В этот самый миг Тимоха у себя в конуре заиграл.

И правда — выходит у него всё лучше и лучше. Уже без прежней осторожности, без робости. Видать, руки к гитаре привыкают. А может, и гитара к рукам.