Глава 8

…шпагу!

Как я про этот атрибут дворянина забыл⁈

Шпага, как вижу, придворная — лёгкая, с изящным эфесом. Не оружие, а скорее символ дворянского достоинства.

— Перстень у тебя есть… Табакерку бы для солидности, — задумчиво разглядывает меня Александр.

— Табакерки нынче уже не в моде, — авторитетно заявляю я и, подойдя к своему старому сюртуку, который в этот момент держит слуга (да сколько же у него слуг-то⁈), достаю портсигар.

Золочёный, новенький — успел сделать в мастерской ювелира подарок. С утра забрал пять штук — правда, по совершенно несусветной цене за скорость изготовления.

— Любопытно… Твоя задумка? — спросил Александр, открывая портсигар и доставая цилиндрик. Понюхал, повертел — и сам сообразил, как пользоваться.

— Очень удобно курить, к примеру, на ходу — не надо с трубкой возиться, — принялся расписывать преимущества я.

— И на вкус хорош, — признал хозяин, выпуская первую струю дыма.

— Это смесь. Такую можно и в трубку набить, но каждый раз возиться… да и одинаковой не выйдет. Я свою придумку «Дымок» назвал. Не погнушайтесь принять в подарок сию вещицу. А «Дымка» потом отдельно пришлю.

— Хм… подходящее название, — благосклонно кивнул хозяин. — Чего меж друзьями чиниться? Конечно, приму.

— Господин… прибыли ваша супруга. Через пару минут в доме будут, — неслышно, словно тень, возник тот самый старик, что карету принимал.

Так! А в лавке кто? Тьфу… Тимоха там что, один на один с этой молодкой остался?

— Вот же… Сказывал ведь, чтоб не показывалась здесь. Есть у нас ещё домик в Москве… Так нет же — в родовое припёрлась! — почти выругался Полозков. — Пойдём, Лёш, стихи ей зачту твои. И не разойтись ведь нам никак — архимандрит наш Афанасий больно лют на такие дела. Имение-то моё — Агафоновка, под Сергиевым Посадом.

— Знаком я с тем владыкою, — задумчиво отвечаю. — Суров он весьма и в решениях непреклонен. На мою двоюродную сестру епитимью наложил — так та, на что уж баба хитрая да наглая, сразу присмирела. Кому охота до отлучения от церкви дело доводить?

— Неужто лично знаешь? — удивился Александр.

— Довелось. Проезжал я как-то мимо да попал на приём к его высокопреподобию. Оказалось, знал он про меня — ему епископ наш, Костромской и Галичский, владыка Самуил, сказывал. Я ведь храм летом у себя в селе поставил… В общем, пообщались, икону ему подарил, да он сестрицу мою и представил. Не виделись мы с ней очень давно.

— Честь немалая. Со здоровьем у него не очень, редко принимает, — серьёзно заметил Полозков.

Тут послышались голоса, и во дворец — а вернее, в приёмную залу — вошла неверная супруга.

Женщина средних лет, довольно миловидная, только накрашена, как и многие нынче, дурно: белил на ней столько, что и возраста не разглядеть. Зато ожерелье, перстни, серьги и прочие побрякушки — в изобилии.

— Сказал же — сюда ни ногой! Как осмелилась⁈ — зло рявкнул на неё Александр.

— У меня здесь вещи! — почти взвизгнула тётка и, уставившись на красивого меня (а я ещё не переоделся в своё старое), хищно облизнула полные губы.

Трудности моего нового друга я понимал. В гимназии нас учили на совесть, и я помнил, что для развода — а возможен он только через духовный суд — причин немного. Прелюбодеяние, конечно, в их числе, да только нужны веские доказательства: письма, свидетели. Признание, наконец.

Тётка дурой не выглядит, чтобы в чём-то сознаваться. Пожалуй, и зацепить её больше нечем. Разве что если пропадёт лет этак на пять — таких разводят. Но о криминале я не думаю.

Кстати, о криминале: тяжкое преступление, вроде покушения на мужа, тоже входит в перечень причин. Как и постриг в монахини или перемена веры.

Есть ещё неспособность к супружеской жизни — но это для бездетных. А у Полозкова трое уже взрослых детей и один малолетний сын, который ныне обучается в Первом кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Старший служит на Кавказе, одна дочь замужем, вторая — тоже вроде как сосватана была. Помолвку, как оказалось, недавно расторгли по инициативе невесты. Жених — сын старого приятеля Полозкова, а дочь, видно, к матери тяготеет.

Кстати, девице лет этак под девятнадцать, и она тоже прибыла с маман. Странно: младшая в шестнадцать выскочила, а эта всё ещё в девках сидит. Что так? С виду — ничего, розанчик такой. Да только уже проступают мамины черты — не во внешности даже, а в склочном характере: губки поджаты, взгляд колючий, надменный.

— Папенька! Управляющий, которого ты назначил, просто скотина! Денег нам совсем не выделяет!

— И тебе? Тебя я почти не ограничивал, только приданое немного урезал.

— Ага, немного! — сварливо пропищала дочь. — Хвостовку обещал дать! Али забыл⁈

— А ты могла бы, доча, про шашни своей матери раньше рассказать. Знала ведь и молчала, — сдержанно, но зло попенял ей Полозков. — Вот, к примеру, Алексей Алексеевич, сродник мой в седьмом колене, в свои-то годы уже приглашён на коронацию императора! Сам всего достиг, а ты всех женихов разогнала да живёшь как сорняк, — стал распаляться Александр.

— Так я заберу свои вещи? — холодно прервала мужа супруга.

— Твоих там только приданое. От него пара туфелек как раз и осталась да серёжки серебряные — фамильные ваши. Я тебя голой взял, если помнишь.

— Ты об этом пожалеешь! Приползёшь ещё… — в запале крикнула тётка, совершенно меня не стесняясь.

Про родственные связи мы с Полозковым уже выяснили. Да, мама моя была троюродной сестрой Александра — а может, и дальше, из какой-то захудалой ветви. Осиротела рано, выскочила замуж, чтобы не жить приживалкой, родила меня… ну а дальше вы знаете.

По нынешним временам считают колена. Первое — родители, второе — родные братья и сёстры, третье — дяди и тёти, четвёртое и шестое — двоюродные и троюродные братья и сёстры, пятое и седьмое — их дети соответственно. То есть я формально — седьмое колено. Как говорится, «седьмая вода на киселе».

Кстати, браки до четвёртого колена церковью запрещены. А вот седьмое — это уже почти и не родня вовсе: на именины не зовут, на крестины — тоже, но в родословной, для порядка, где-то числится.

Впрочем, поскольку моя маман давно исчезла из поля зрения Полозковых, родня из неё выходит сомнительная. Но Александр произнёс про «седьмое колено» с особым нажимом — мол, род у нас крепкий: даже дальняя ветвь — ого-го! А ты, доченька, — слабое звено. Если не сказать — оторви да выбрось.

— Пожалею? Убирайся вон!

И тут Александр зачёл мои стихи по памяти. А ведь пробежал их глазами всего раз!

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

— Ты, ты… — зашлась супруга, подбирая слова. — Тысячу рублей в год положил? Да я на модистку больше трачу!

— У тебя, душа моя, свой капитал имеется. И с него тебе сколько идёт, напомни? Пять тысяч! Мало, да? И дочке столько же выделяется!

— Мой капитал не трожь! И дочку не трожь!

— Да чёрт с тобой, забирай, что хочешь, — психанул Александр, и взгляд его упал на бутылку вина, стоящую на столе.

«Стоп, стоп! Не надо нам ни стрессов, ни бухалова», — напрягся я.

— Александр Владимирович, представьте меня своей дочери, сделайте одолжение, — чинно прошу я.

А что? До четвёртого колена жениться категорически нельзя, пятое–седьмое — с разрешения церкви, а восьмому уже дозволено без ограничений. Почему бы и не проявить интерес? Тем более я вовсе не Полозков, а древний род Голозадовых. Нам, между прочим, двести с лишним лет! С шестнадцатого века род ведём.

— Вот ещё! — вздёрнула носик девушка. — За мной графы да бароны ухаживают!

Фыркнув, она заторопилась вслед за маменькой по лестнице наверх. Та же с решимостью отправилась за своими вещами — пока муж не передумал.

— Не дурна у меня Аннушка — это да. Но не надобна тебе такая жена. Эх, упустил я старшую дочь — вся в маму пошла, и поют на один голос, — потрепал меня за плечо Александр.

О как! Вроде отказал, но имя назвал — как это понимать? Впрочем, не будем разглагольствовать на скользкие темы, тем более нам есть что обсудить.

— Имение неплохое, сто тысяч в год приносит — вот и бесятся. Раньше половину с него прожигали, а теперь урезал я их, — пояснил Полозков.

Это вот опять к чему? Заманивает?

— Дай-ка ещё один «Дымок» попробую. Тот, что с голубой полоской, — просит Александр.

— То больше дамский. Не так крепок, зато аромат тоньше, — пояснил я, радуясь смене темы. — Вот хочу привилегию себе оформить, а то один ухарь — (я Серебрякова имел в виду… а может, и ухарша, если Ирэн соврала и это её затея), — уже взялись за мою придумку. Да такого скверного качества товар делает, что душа болит. Идею испохабил.

Но, похоже, Александр меня не слушал — лишь нервно затягивался папироской, глядя куда-то мимо меня, в сторону пустого дверного проёма.

Тем не менее, чтобы отвлечь его от тяжёлых раздумий, продолжаю:

— Денег пока в обрез, но скоро пойдёт копеечка: с овса моего да с крестьян, что на оброке. Тогда и оформлю сразу две привилегии — на способ очистки нефти да на «Дымок». Решил на три года взять. Хотя, по уму если рассудить, на нефть — вернее, на способ очистки — хорошо бы лет на десять. Да где ж взять полторы тысячи лишних?

Минут через десять потянулись вниз слуги — с нарядами, шкатулками и прочим скарбом. Денег на супругу Полозков не жалел — это было видно.

К тому времени Александр Владимирович уже вернул себе привычную уверенность и реагировал на происходящее с иронией — без прежней злобы и видимых страданий.

Поболит, поболит — да и пройдёт. Надо бы ему бабу… да помоложе. Или, напротив, поопытнее? Из тех, кого я знаю, вдова Ирэн подошла бы как нельзя лучше. Но та — акула с зубками.

Наконец шумные гостьи — а вернее, всё ещё хозяйки дома — отбыли.

— Есть у меня, Алексей, в Гороховском переулке домик. Так себе, пустячок, но уютный. Там и будут они жить, покуда в Москве, — пояснил Полозков и с видимым удовлетворением добавил: — А ведь моя-то теперь на приём не попадёт… К Чесменской, может статься, по старой памяти и позовут, а официально — ни-ни. Без меня ей ныне везде путь заказан.

— А дорогой дом-то? Там, верно, и слуги имеются? Тут у вас, я гляжу, людей немало. Расходы, стало быть, изрядные, — полюбопытствовал я.

— То крепостные, — махнул рукой Полозков. — Жалованье им плачу небольшое. А домик я на рождение младшенькой купил. Вот она у меня умница и скромница. Да выдал уже замуж — за хорошего человека.

Голос его на этих словах заметно смягчился.

— Здесь как раз ремонт шёл, а жить-то в Москве, когда приезжали, где-нибудь надобно было, вот и приобрёл по случаю у одного разорившегося купца. Дом каменный, в два этажа с мезонином, парадная лестница, комнат с десяток, кабинет, да во дворе — всё, что полагается, имеется. Двенадцать тысяч серебром отдал.

— Ну, мне о таких расходах только мечтать, — усмехнулся я.

— Эх, братец, не в деньгах счастье, поверь, — горестно вздохнул мой старший товарищ. — Было бы оно в серебре — я бы ныне счастливейшим человеком почитался.

— Господин, там кучер нашего гостя… — в парадную залу, где мы сидели, снова вошёл уже не раз виденный мною старик, который, как я понял, здесь за управляющего.

«Опять⁈ Убью гада! И совесть мучить не будет!» — всполошился я про себя.

Неужто этот кровопийца вновь отличился? Не карета ли уже трещит по швам от его усердия?