Глава 10

— Ай, расстроил ты меня, братец… право, и не ведаю, что нынче делать…

— Что-то же делала до того, как мы свиделись, — резонно заметил я. — На что тебе деньги-то?

— А ежели скажу — дашь? — с надеждой спросила сестра.

— Смотря что за статья расходов, — буркнул я.

Полина поморщилась, но всё же снизошла до пояснений:

— Есть у меня знакомая, вдова небогатая. Желает она продать деревеньку под Москвой. Душ всего десять, земли — сто пятьдесят десятин, от тракта в стороне, однако ж своя землица. Я вот поглядела на тебя… да и решилась. Довольно мне людям добро делать — пора и о себе подумать.

— Добро? — не понял я. — Это какое же?

— Помогаю… кому нужда, кому денег не хватает…

— В рост, поди? — усмехнулся я.

— А хоть бы и в рост! — вспыхнула Полина, и глаза её сердито блеснули. — Осуждаешь?

— Да на что тебе имение? Да ещё в глуши, почитай. С тоски там взвоешь!

— У тебя же не взвыла, — парировала она.

— Сравнила. У меня не хуторок какой, а село. Дворянка опять же проживает — я про Анну Пелетину. Священник имеется. Собеседники найдутся, даром что провинция…

Меня вдруг осенило.

— Постой… Долг под залог того хутора, что ли?

— Кто сказал? — остро глянула на меня Полина.

— А ты сама рассуди, — предложил я, пожав плечами.

На самом деле, что врать, — сходу я не сообразил. Но ещё в имении Тимоха, по моей негласной отмашке, прошерстил её вещи. Расписок там оказалось тьма-тьмущая. Не под залог имений — нет, всё больше по мелочи, но в таком количестве, что оборотам моей сестрицы позавидовала бы и старуха-процентщица из романа Достоевского.

Деньги нынче можно положить и под пять процентов — и жить себе безбедно, а она — судя по бумагам — брала в несколько раз больше. И всё это у неё именовалось — «делать людям добро».

— Ирка! Волчица! А мне клялась, что с тобой и не виделась! Вот и верь после этого людям!

Полина мигом вычислила наиболее вероятный источник утечки. И то, что не угадала, — немудрено. Не так уж много крепостных найдётся столь ловких, как мой Тимоха, да ещё и грамотных настолько, чтобы долговую расписку не только прочесть, но и вникнуть в её смысл.

— Нет, не Ирэн! — поспешно, с каким-то почти юношеским жаром, вступился я за даму сердца — пусть и не первой свежести. — Она тут ни при чём!

Вступился, разумеется, с расчётом, что Полина этому не поверит. Иначе пришлось бы объяснять, откуда мне известны подробности её «благотворительной» деятельности.

— Да вот… тысячу серебром доплатить надобно, сверх того, что она мне должна. Кое-что у меня имеется… думала, ты добавишь.

— Ладно, дело, в общем, стоящее. Деньги у меня есть. Не мои, правда, — Анны Пелетиной, что у меня живёт. Сунула перед самым отъездом… Там как раз на твоё имение наберётся. Только поеду с тобой сам — погляжу, не обманут ли. Может, деревенька того не стоит. А живёшь ты где нынче?

— А где ж мне, сиротке, жить? Родная кровь не пу… — осеклась на полуслове Полина.

Хотела было пустить слезу — дескать, какой я бессердечный, бедняжку в свой дом не пустил. Но вовремя сообразила, что ругать меня ей не с руки — ещё обижусь, и на лету переобулась:

— У знакомой живу. Дом там большой, да мне много не надобно… Ты не тревожься, до зимы могу прожить спокойно. А там уж что-нибудь придумаю, — закончила она уже веселее.

— После коронации займёмся твоей покупкой, — обещаю на прощание.

Я не столько имение посмотреть, как подстраховать бабу хочу. Хоть и вредная, хоть и с норовом, а всё ж родня. Что в рост даёт — то грех небольшой, многие так живут. А вот взыскивать, требовать, по судам таскаться у дворян нынче считается признаком дурного тона.

Наконец настал день коронации. Встал я рано. Лиза, если и расстроилась, что я надел не фрак её батюшки, то виду не подала. Тем более что девицу я взял с собой — пусть хоть из окна кареты на торжество поглядит.

Дом оставили на бабку. Хотя какая она бабка… В моём времени ей бы до пенсии ещё пахать и пахать пришлось.

Ехали в карете, обгоняя людские потоки. Народ всё больше пешком шествовал. Все нарядные, лица светлые, настроение у публики приподнятое. Всё же не каждый год Император на царство венчается!

Правда, двигались мы так медленно, что я вскоре пожалел, что тоже не отправился пешком — добрался бы быстрее. Зато было время поразмыслить: куда меня пристроят, к кому определят, что говорить и как кланяться. Порядков-то я не знаю.

Москва будто звенела. Колокольный звон плыл по городу непрерывно — от монастыря к монастырю, и казалось, даже камни мостовой дрожат от медного гула. Столица принарядилась: фасады убраны зеленью, ленты, флаги, арки — праздник чувствовался повсюду.

Толпы народа неспешно стекались к Кремлю. На площади перед ним загодя поставили помосты, воздвигли трибуны, протянули полотнища и гирлянды.

Накануне через Красную площадь прошла процессия регалий — зрелище, говорят, вышло эффектное. Я не ходил. А вот Лиза бегала смотреть и вернулась под сильным впечатлением.

Потому и взял её с собой. В Кремль, разумеется, не пустят, но парад они с Тимохой увидят. Да, глядишь, и угощение какое перепадёт.

Подумав про угощение, я сразу же вспомнил другую коронацию — через семьдесят лет, на Ходынском поле. Тогда тоже обещали угощение. А кончилось всё сотнями, если не тысячами, задавленных в пыли и грязи.

— Будут халяву какую давать — в толпу не лезь. Ходынку помнишь? — напутствую я Тимоху и иду к воротам.

Проверка строгая, но шпагу не изымают — положено являться при оружии. У ворот идёт разделение по рангам. Мне объясняют, что дозволено и что не дозволено, указывают, в какую сторону следовать.

Место моё — в боковой части собора, среди дворян и чиновников среднего ранга. Ну, и офицеров там много — все при орденах, по большей части герои недавней войны. Совсем уж бесполезных тут не наблюдалось. Приглашение на коронацию — своего рода знак качества. И мне, человеку уже вполне взрослому, вдруг стало лестно, будто школьнику за пятёрку на уроке.

Приехал я рано, к восьми часам. Начало лишь через два часа. И хорошо, что ни вечером, ни утром я не предался излишествам — ни малой, ни большой нужды не ощущалось. Хотя места для подобных дел предусмотрены. Продумано всё.

— Кривошеин Константин Фёдорович, — не гнушается первым подать руку какой-то флотский офицер лет тридцати. В их чинах я пока, признаться, плаваю (простите за каламбур). — Папа мой в соборе. А я вот здесь.

— Голозадов Алексей Алексеевич, помещик Костромской губернии, — представляюсь я тоже полным именем. Раз уж у собеседника фамилия не из благозвучных, значит, насмешек в свой адрес опасаться не стоит. — А какой чин у вашего батюшки?

— Действительный статский советник, — скромно сообщает флотский.

— Генерал, стало быть, — перевожу я четвёртый класс Табели о рангах на более понятный мне военный язык.

— Был. А ныне в отставке… с правом ношения мундира.

— Позвольте, так это ваш батюшка служил вице-губернатором Оренбургской губернии? — вмешался в разговор Пётр, с которым я познакомился чуть ранее.

Тоже помещик. Тоже прибыл в столицу с роднёй — только не с отцом, а с матушкой. Лет ему, кажется, даже меньше, чем мне.

Пётр заинтересовал меня ещё перед Кремлём. Кроме довольно миловидной матушки, на празднике были и две его сестрицы. Я проходил — видел. Даже глазками друг в друга стрельнули. Хорошенькие розанчики, право слово.

— Это дело давнее, — отозвался Константин. — Потом батюшка в Министерстве внутренних дел служил. А вы откуда знаете? Простите… как вас величать?

Пётр, представившись, чуть смущаясь, поведал, что сам он родом из Оренбурга и об отце Константина наслышан много — и всё доброе. Мол, воевал с Суворовым, выслужил наследственное дворянство и прочее.

Вижу, флотскому приятно.

Тут наконец началось основное торжество, и всё наше внимание переключилось на вход императора с супругой в собор.

Возложение короны и миропомазание, разумеется, мы не увидим, но хор слышно прекрасно — видно, стоим в месте удачном. Ну или певцы горло дерут от усердия.

Пока в соборе совершались таинства, скрытые от посторонних глаз, разговор в нашей небольшой компании возобновился.

Косте, как выяснилось, уже тридцать шесть. Служит во флоте двадцать лет — с юных лет в море. И на Чёрном служил, и ныне на Балтике. Капитан второго ранга — по сухопутному, выходит, целый подполковник. И при всём том не гнушается с нами, гражданскими штафирками, общаться. Верно понимает: совсем уж безродных на коронацию не зовут. Да и мой прикид он похвалил — сдержанно, по-офицерски. Столичный человек видит, что вещи на мне добротные и стоят, должно быть, недёшево.

Ныне он служит в Гвардейском экипаже, который несёт и караульную службу при императорском дворце. Правда, в почётный караул на коронации не попал, ибо больше по снабжению, да и государя, по его словам, видел всего раз пять.

Но поди-ка ты! Повоевал и в русско-шведскую, и с Наполеоном. Герой, одним словом.

Пётр слушал капитана с открытым ртом. Я же старался держаться солиднее.

Император, уже венчанный на царство, явился народу лишь к часу пополудни. И тут всё разом взорвалось: крики «ура», салюты, колокольный звон — гул пошёл такой, что разговоры сами собой смолкли.

Под конец церемонии втроём намечаем на завтра совместную гулянку. Я, как почти москвич, вызываюсь «замкадышам» показать Белокаменную и… снова посетить трактир Яр. Место, как по мне, вполне приличное — удивлю новых приятелей черепаховым супом.

На том и расстались — ведь у каждого свои планы. Я вот парады смотреть не стану и по Москве разгуливать не намерен: в шесть за мной заедет Полозков, а к семи нам надо быть на вечернем приёме в Кремле.

Костя, к слову, весьма сожалел, что туда ему не попасть. Батюшка его зван, а он — нет. И капитан второго ранга вмиг сделался просто сыном действительного статского советника.

И тут я окончательно понял, насколько Полозков крут. У него не просто место в соборе и приглашение на вечерний приём — у него на последнем торжестве «плюс один» предусмотрен.

Пусть там и будет под тысячу человек… но ведь это со всей империи. Да ещё иностранные гости, послы, разная высочайшая публика.

Нет, крут он, как ни крути (опять каламбурчик получился). И не просто богат, а из старого московского рода. Если быть точным, в родстве с Головиными.

— Молодец, что пить не стал, — заметил Александр Владимирович, когда я садился в его карету. — Был на обеде — такая скука… Может, вечерний приём повеселее выйдет.

— А где он будет? И будут ли танцы? — поинтересовался я. В Кремле я в своё время бывал не раз, правда, в составе экскурсий, но общее устройство дворца представлял.

— В Тронном зале. Сколько народу соберётся — не знаю. А на обеде было человек триста, если не четыреста! Эх, молодёжь… всё бы вам танцы! — усмехнулся Полозков.

Ну конечно, для Грановитой палаты и три сотни — уже немало. Там, если память не изменяет, площадь всего-то с полтысячи квадратных метров, не больше.

Цифра, впрочем, понятная. Императорская семья и родня — человек десять. Ну, двадцать. Ближайшая знать, сановники — ещё с восемьдесят. Остальные — приглашённые дворяне, генералы, дипломаты и прочая высочайшая публика — ещё сотни две. Вот тебе и триста. Ну, и четыреста при желании тоже впихнуть можно.

Только что за радость в таком обеде? Сидишь, общаешься с соседями по столу. А если попадётся человек хоть и по чину достойный, да по разговору скучнейший?

Другое дело — танцы. Тут хоть движение есть. А танцую я, признаться, хорошо. Этому Лёшку ещё в гимназии обучили как следует.

— Митрополит Филарет лично благословил трапезу, — рассказывал в дороге Александр Владимирович. — Что любопытно: сперва пригласили дипломатов. Но весь дипломатический корпус оставался лишь до молитвы и до того мгновения, когда государь поднял бокал, после чего откланялся. Келейно, считай, посидели! Но я успел переговорить с Анной Дисброй… Это супруга их посланника. У меня ведь из Америки груз идёт… Стоп! Тут, Лёш, дальше пешком придётся. Дай-ка ещё раз тебя огляжу… Неплох, неплох! Эх, где мои младые годы!

Жена посла Соединённых Штатов? Вот это уже любопытно. А что у него за дела в Америке? Торгует? И ведь ни словом прежде не обмолвился! Всякую чушь на уши вешал, а о действительно интересном — молчал. Но расспрашивать некогда.