Глава 7

А по сути — и «тридвараз» ещё! Да, может, в карете спереди и чисто, но липкий запах секса… Всё настроение испортил, паразит.

— Кто это был? — спрашиваю Тимоху. Не то чтобы из любопытства — просто молча ехать скучно.

— А я знаю! — самодовольно заявляет кучер.

Ещё раз скотина! Даже знакомиться не стал.

Перед самой коронацией, которая в этом мире назначена на 29-е августа, решил заехать к своему почти родственнику Полозкову. Я ведь на него рассчитываю, а он, может статься, уже с горя пулю себе в лоб пустил — или, что вероятнее, сидит и лыка не вяжет. А нам, между прочим, с утра на коронацию.

Однако!

По адресу, указанному Александром Владимировичем, стоял не дом… скорее, дворец. Не императорский, конечно, но и не простая московская «усадебка».

А дядя не беден…

Я, к сожалению, ничего толком про него не нарыл. Гербовник у меня есть — да толку? Там данные древние, да и то только по родословной: кто на ком женился и кто как перед царём отличился. А вот сколько у него душ, какие имения, какие доходы — не узнаешь. И где это добывать — представляю смутно.

Нет, наверняка в каких-нибудь архивах при казённой палате или в Дворянском Собрании всё это имеется. Но доступ туда — не для всякого праздного барина, который вдруг решил поинтересоваться, насколько состоятельна его родня. Тут либо чин нужен, либо уважительная причина, либо кошелёк потолще.

Самый надёжный способ разузнать о состоянии нынче — слухи и сплетни. Но тут нужны знакомства. А у меня их пока немного.

Участок возле полозковского дома был сплошь засажен благородными породами: липы, могучие дубы, каштаны. И видно, что за ними ухаживают. Кое-где, у самого крыльца, виднеются вязы, ну и клён — он сейчас моден.

«Там, где клён шумит…» — сразу пришли в голову строки песни. Записать бы!

Простые берёзки, впрочем, тоже имеются — немного, как и разные плодовые, вроде груш и яблонь. Но это уже с другой стороны двухэтажного дома.

Фу, всего два этажа, скажете вы. Какой же это дворец?

Два-то два… но дом каменный, красивый и размерами не маленький, а наверху ещё и что-то вроде полукруглой башенки есть — из тех, где в сказках принцессы сидят в ожидании принца.

И главное ведь не просто коробка — четыре стены, а вычурность имеется: каменные колонны, вымощенные мрамором дорожки. Изящных высоких окон с полукругом наверху я насчитал штук пятнадцать на каждом этаже и ещё три — над крыльцом. Там же большая лоджия с растениями — нечто вроде зимнего сада. Есть и балконцы в каждом крыле по краям. Чем не дворец?

В таком доме и привратник, поди, имеется.

Да, стоит будка прямо у ворот — меня заметили сразу. Не бог весть какая карета, но всё же карета, а значит, скорее всего, дворянин прибыл. Тем более что после некоторых усилий и денежных вложений моё транспортное средство стало выглядеть почти как новое.

Ворота открываются, и ко мне бежит слуга — пронырливый молодой парень с хитрой мордой. Чую, они с Тимохой — два сапога пара.

Выглядываю из кареты и вижу, как мнение проныры о госте меняется: маска радушия медленно сползает с лица. Я молод, без мундира, да и карета вблизи… нет, в тыкву не превратилась, но её истинное, поношенное состояние стало куда заметнее.

— Доложи Александру Владимировичу, что помещик Голозадов с визитом… Примет ли? — нисколько не смущаясь столь очевидной перемены настроения, спрашиваю я. А чего — бедность, как говорится, не порок.

— Не знаю уж… Болен был отец наш родной… но доложу, — отвечает слуга, показывая, что вышколен на совесть. Нравится ему гость или нет — порядок есть порядок, и он ему, видно, следует.

Надо записать привратнику в плюс, что от моей фамилии тот морду не состроил. Голозадов и Голозадов. Мало ли в Москве… гм… Голозадовых. Может, по его разумению, я как раз и приехал помощи просить — чтобы, так сказать, зад прикрыть.

Возвращался привратник уже с иной физиономией — и бегом! Туда он шагал, не торопясь, будто одолжение делает, скотина, а обратно летит, чтобы, не дай бог, не задержать меня сверх приличного. И выражение такое, что видно: ради меня теперь на всё готов — велят землю есть, будет есть; прикажут ноги мыть — и это исполнит. Нехило его там, видно, проинструктировали.

Подбежал и согнулся в почтительном поклоне.

— Извольте, сударь, к самому крыльцу подъезжать. Обыкновенно кареты ставят вон там, у боковой линии, — он рукой показал куда-то в сторону, — однако ж для вас, Алексей Алексеевич, велено сделать исключение. Барин весьма обрадованы вашему прибытию. Не извольте беспокоиться о лошадях — всё будет в полном порядке. Прикажете ли овса задать?

Вот ведь как запел.

— Это тебе мой Тимоха скажет. Тимоха! Правь к крыльцу! — разводить политесы со слугами я не собираюсь.

Оставив кучера и карету на попечение местных — а выбежала ещё парочка: сухонький дедок да бойкая девка, — я направился в дом, немного переживая, как бы мой герой-любовник не решил и здесь проявить инициативу. Ещё не хватало мне скандала в чужом доме!

Тогда уж точно розги будут! Найду ката в Москве — не велика забота. А то, глядишь, и у самого Полозкова одолжу — в таких домах, небось, всё предусмотрено.

Полозков, который вопреки моим ожиданиям трезв, как стёклышко, встречает меня в гостиной. Окидывает мой парадный пиджак, задерживается на Козловском перстне и неодобрительно хмыкает — слишком уж скромен наряд для человека, которому завтра с ним на коронацию идти.

— Рад, рад… Обед как раз поспел! Хоть не один нынче трапезничать буду. Клотильда! Проводи господина в столовую, я сейчас — захвачу кое-что из кабинета.

И скрылся, не дожидаясь моего согласия.

— Je vous en prie, monsieur… aujourd’hui nous avons de la soupe de poisson, — шкворчит Клотильда, делая реверанс, отчего перья на её чепце чуть взлетают.

Насколько я понял, смысл фразы прост: «Прошу вас, сударь, сегодня к обеду уха».

Проверяют, черти, насколько я французский разумею, что ли?

Я-то, признаться, никак. А вот Лешенька, чьё тело я нынче занимаю, в гимназии Костромской был первым учеником по этому предмету. Французов после войны и в провинции хватало.

— L’Assomption est passée; je puis donc goûter aussi bien le poisson que la viande. Dites-moi, votre cuisinier est-il d’un véritable talent? J’étais dernièrement chez le traiteur Yar; monsieur Tranquille Yar voulut nous faire prendre du bœuf pour de la tortue. Comme si nous ignorions ici le véritable goût de la tortue, — жалуюсь я, с самым невинным видом.

На нашем могучем это звучит примерно так: «Успенский пост закончился, так что я могу и рыбу, и мясо вкусить. А хорош ли ваш повар? А то был недавно в трактире Яра — так там господин Транквиль Яр пытался за черепаху говядину выдать. Будто мы тут черепах не пробовали».

Клотильда даже остановилась на миг по пути в столовую, и в глазах её мелькнуло удивление. Но она быстро овладела собой и продолжила дальше щебетать на своём.

Я отвечал, отпускал комплименты, острил, хвастался. Думаю, экзамен сдал на отлично!

Через некоторое время в столовую входит хозяин — в руках журналы и газеты.

— Что же ты, Лёша, поскромничал, что такие стихи пишешь… про амуры разные да про Бородино. А вот это вот…

И он, не заглядывая в периодику, зачитывает по памяти:

Я вас любил: любовь ещё, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

…

Ну да. Этот стих близок к его нынешнему душевному состоянию и зашёл, похоже, не хуже «Бородино».

А каков Полозков! И стихи мои нашёл, и даже выучил. Как узнал-то про них?

— Я у твоих друзей поспрашивал, уж не взыщи. Хотел удостовериться, тот ли ты самый Голозадов, за кого себя выдаешь. Длинный который и худой студентик сказал — ты поэт и новая знаменитость! Мол, за стихи тебя и пригласили на коронацию.

— Благословский, — понимающе кивнул я. — Может, и за стихи. В мои годы, да не служа, трудно выделиться чем-то иным. Впрочем, стихи занятием постыдным я не считаю.

— Что ты! Теперь это модно. А у тебя ещё и душевно входит.

— А я ведь, Александр Владимирович, к вам не с пустыми руками. Подарок у меня имеется.

Достаю листок бумаги с нетленными, надеюсь, строчками.

— Вам первому прочту. В вашем теперешнем положении, думаю, будет в самый раз.

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Эти строки, вроде как Лермонтова, вспомнил лично я, не Тимоха. Его я даже не известил об этом.

Жаль, короткое оно и прилепить не к чему, потому пусть и прозвучит здесь впервые. Хотя, может, там дальше ещё что-то было… но вытянуть из памяти продолжение не в моих силах. Тем не менее, уже решил, что Тимохе скажу — мол, сам придумал! Поверит аль нет?

Лермонтова, как и Пушкина, в нынешнем времени я прочел всего, из того что опубликовано — не хочется попасться на плагиате, так что в «своём» авторстве уверен!

Александр Владимирович, услышав стих, задумался. Мы уже успели сесть за стол, который медленно, но верно начал обрастать блюдами, а хозяин всё молчал.

Затянувшейся паузе позавидовал бы и МХАТ. Весь, с актёрами и суфлёрами. Станиславский с Немировичем-Данченко в гробу бы перевернулись — если бы уже родились и, соответственно, успели умереть.

О! Вспомнил гениальную рекламу… гм… изделий резинового назначения. Нет, не ту, где продавец в ларьке заявляет: «Всё лучшее — на х**». Другую.

«Здесь никто не похоронен, потому что никто не родился. А никто не родился благодаря нашему изделию».

Запишу. Хотя и первый слоган тоже пригодится.

А что? Даже Пушкин пописывал откровенно непристойные стишки — в основном в альбомах друзей. Благородной даме от иных слов делалось дурно, а господа гусары хохотали до икоты и требовали продолжения. Главное — знать, кому и что читать.

— Как хорошо и легко стало на душе… С утра, признаться, хотел выпить, да удержался. Но завтра… завтра вместе выпьем. Такой подарок! Ай, удружил! Как это ты так тонко попал… Хотя у вас, у молодых, в сердечных делах тоже ведь страдания случаются, — с чувством произнёс Полозков. — Вот уж гениально… А я ведь, стыдно сказать, стишки за баловство почитал. Даже из поэтов никого толком не знаю.

— Из новых Пушкина читайте — это наш русский гений. Не хуже Байрона прославится, вот увидите, — советую я. — А я, конечно, выпью за ваше здоровье. И пусть жизнь впредь только радует.

Всё-таки удобно жить, зная будущее. Главное не перепутать, кто из гениев уже родился, а кто ещё только собирается.

— В этом на коронацию пойдёшь? — деловито осведомился Александр Владимирович после первой перемены блюд. А прислуживали нам двоим аж четверо слуг.

— Угу. Не ожидал приглашения, а вы сами знаете — нынче трудно в короткий срок справный костюм пошить. Да и не богат я — всего полтораста душ имею.

— У меня три с половиной сотни… Но это всё пустое, не в деньгах дело. А твоему затруднению я помочь могу. Только уж не обижай отказом. Мы с тобой одной комплекции — я ещё в прошлый раз это приметил. Ну, разве что руки у тебя чуть покороче моих… да это пустяк. Портной у меня при доме имеется.

— Помилуйте, да удобно ли? Приживалой быть не желаю! — неожиданно заупрямился я.

Хотя почему неожиданно? К редким, слава Богу, закидонам Алексея Алексеевича пора бы уже привыкнуть. Видно, в нём взыграло дворянское самолюбие.

— А мне удобно такой стих брать просто так? — насупился в ответ Полозков. — Не обижай!

Пришлось уступить.

И через несколько минуту я уже стоял перед зеркалом — одетый с ног до головы. Я и не знал, что на коронацию, если приличного мундира нет, надлежит являться в придворном церемониальном костюме.

На мне: кафтан — чёрный бархатный, приталенный, до колен. По бортам, воротнику и обшлагам — густое золотое шитьё тончайшей работы, не чрезмерное, но без сомнений дорогое. Белый шёлковый жилет, также расшитый мелким золотом. Позорные, на мой взгляд, короткие штаны до колен — в тон кафтану, застёгивающиеся у колена на маленькие позолоченные пуговицы, и белые чулки.

Я уже почти привык к здешней странной моде, хотя одобрения во мне она по-прежнему не вызывает.

Образ завершали башмаки — чёрные, с невысоким каблуком и крупными позолоченными пряжками. Башмаки оказались мне чуть велики, и Александр порывался заменить их — вернее, приказать слугам подобрать что-нибудь иное. Но я не дал. Подложу бумагу в носок — и всего делов-то!

А… ещё перчатки протягивают — белые. Чёрт с ними, такие почти и у меня есть, но не стану обижать хозяина. Кто его знает — может, всё это вообще куплено специально для меня, а не его собственный гардероб.

«Не обижать» пришлось дважды, так как, вижу, мне несут…