Глава 6

— Эх, хорошо-о! — всхлипнул один из посетителей кабака и метко стрельнул монеткой в сторону гусляра. — Давай «Кубышкинскую» ещё раз, голубчик!

Дядя из благородных — лет под полста, а то и больше. Одет ладно, на пальцах — три перстня, и каждый, если приглядеться, будет подороже того козловского, что теперь красуется у меня на пальце.

Но морда испитая.

Слушать треньканье, а тем паче завывания артиста совсем нет желания. Но и тупой наезд не по мне. Хотя нас пятеро… можно было бы и «аргументировать».

Но нет. Не тот случай. Надо бы поизящнее.

Решение, как мне показалось, удачное, пришло в голову быстро.

— Не помешаю, сударь? Позвольте представиться — помещик Костромской губернии, Алексей Алексеевич.

— У вас там своя компания, так что… не позволю, — неприветливо процедил дядя и залпом осушил рюмку. — Ступай к своим.

— И что, весь стол ваш? — спрашиваю я, чувствуя, что начинаю заводиться. — А я, может, желаю сидеть тут.

От расписок и прочих приключений я ещё толком не отошёл — всего-то пару стопок пропустил.

— Да зачем я тебе со своими бедами? — вдруг смягчился он, но глаза остались мутные, тяжёлые. — Ты парень, вижу, молодой… девкам, небось, нравишься, подолы им задираешь… А то и к замужним похаживаешь?

Вот тут тон его изменился. Сначала жалоба, будто плакаться собрался, а потом — наезд. Чую, что не просто к словцу он про замужних упомянул. Не шутка это, а вполне конкретная претензия.

Ага… так у любителя «Кубышкинской» душевная драма. Рогат, что ли, дядя?

— Молод-то молод, да чинами не вышел. И беден. А барышни таких, как ты, выбирают. Нам же, молодым, страдать сердечной раной, да надеяться, что повезёт в любви, — немного театрально произнёс я.

— А ещё так бывает, что не знает баба сама чего ей надобно — дурь в голове. Сегодня один мил, завтра — без другого жить не может! Курва, одним словом! — поддержал беседу под завывания гусляра мужик, не выказывая больше злобной обиды на молодёжь, а значит, и на меня.

— Да самое главное даже не в этом, — продолжаю и я жаловаться, будто о чём-то своём, наболевшем. — Не знает и не знает. Вестимо — бабы дуры. Бог с ней. Да ведь иным словно мёдом намазано — дай помучить отроков. Кривляется, язвит, душу выматывает…

Я досадливо махнул рукой.

— Ну да ничего! Пройдут годы — и никому её ужимки да подлости не будут интересны. Разве что кошку заведёт. А то и слова сказать некому будет на старости.

— Не только отроков, парень! — оживился дядя, придвигаясь ко мне поближе. — Как, говоришь, тебя? Алексей? А ведь мои предки тоже из Костромы! Полозков я, Александр Владимирович, помещик Вологодской губернии. Вишь, молод ты, а жизнь уже понял.

— Пришлось, — глухо сказал я, пряча довольную улыбку от того, что нашёл ключик к буке.

— Давай выпьем за знакомство! — уже почти сиял тот. — Эх, хорошо поёт, с чувством!

И он опять швырнул пятак гусляру.

Пятак… да на него сейчас можно поужинать, причём с мясом.

— А мне не по сердцу, — честно признался я. — Думал было, в рыло ему дать… Да раз хороший человек, почти земляк, заслушался… потерплю уж. Уважу.

— Эй! — тут же рявкнул Александр, махнув рукой в сторону гусляра. — Умолкни-ка, братец, и ступай с глаз долой!

Тут бы и уйти мне, так как хитромудрый план мой сработал, к тому же и друзья призывно машут с нашего стола. Но Полозков, признав во мне родственную душу, уже начал рассказывать о своих великих предках.

А были они у него из старомосковских бояр. Особенно он гордился Иваном Васильевичем Полозковым — приближённым Ивана Грозного. Были ещё Нефёд Фёдорович — воевода, боровшийся с отрядами Степана Разина, и Александр Семёнович — любимый дёнщик Петра I, впоследствии пожалованный в придворный чин гофмаршала.

Но самое главное — родня он Головиным. Этот род не такой древний, как полозковский, но при Петре Первом силу набрал. Да и сейчас уважаем.

Самого его ещё ребёнком записали в лейб-гвардии Преображенский полк. К восемнадцати он уже числился поручиком и почти сразу вышел в отставку, фактически не прослужив ни дня.

Впрочем, в 1792 году он снова поступил на службу тем же поручиком в Нарвский мушкетёрский полк. Прошёл с ним польскую кампанию, воевал в Литве и на Волыни и к 1799-му дослужился до капитана. А несколькими годами спустя, по болезни и собственному прошению, по Высочайшему указу окончательно вышел в отставку.

Из Польши, как тогда нередко бывало, привёз Александр Владимирович себе жену — Терезию, польку, с которой познакомился во время стоянки полка в одном из литовских фольварков. Отец её был врачом, мать — дочерью польского шляхтича.

Я так и понял, что слово «курва» у него не просто так вырвалось.

Как дальше поведал мой собеседник, «курва» эта, несмотря на свои сорок с лишком, завела себе молодого любовника и щедро осыпала его деньгами, радуясь чужой молодости.

Застукал их мой новый знакомец самолично. Но не бить же смертным боем дворянку — мать четверых детей! Вот и пьёт бедолага уже вторую неделю. Жена — в поместье. А он — здесь, по кабакам.

Развестись нынче трудновато, да и станет она всё отрицать, ибо упряма и своевольна. Адюльтер докажи ещё…

Тьфу ты, опять французщина в голову лезет. Будто нельзя сказать проще, по-русски: прелюбодеяние.

Однако мысль о том, что супруга скоро будет менее интересна мужчинам, моего собеседника заметно приободрила. И вот бывают же такие подлецы, кому деньги важнее всего — ни стыда, ни совести. Это я, разумеется, про молодого альфонса.

Но самое интересное и важное было не в том, что Полозков воевал — и в польскую кампанию, и в ополчении двенадцатого года, — а в том, что службу завершил в 1-й гвардейской пехотной дивизии. Той самой, где бригадой командовал ни много ни мало — нынешний император Николай!

Личное знакомство с государем — это вам не в тапки… кхм… гадить.

Вот потому мой новый знакомый и получил приглашение на коронацию: как представитель одной из старых московских фамилий и как человек, государю известный. Будет и в церкви, и, возможно, в Малом зале. Хотя последнего я наверняка не знаю.

Он, оказывается, и к графине Орловой-Чесменской приглашён. Но идти куда-либо — даже на коронацию — не имеет ни малейшего желания: интерес к жизни, говорит, утрачен.

— А я вот думаю пойти. То — честь немалая. Императора я почитаю, — благоговейно произнёс я и опрокинул уже третью стопку в компании родовитого дворянина.

Достаю конверт с приглашением.

— Удивил… А чем же ты, милостивый государь, столь прославился?

— Лёш, горячее принесли. Ты как, идёшь? — сунулся было ко мне Благословский, нарушив торжественность момента.

— А пожалуй, полезно будет мне тебя с собой взять! — оживился вдруг Полозков. Вопрос о моих заслугах мигом был забыт и в его ясной, но уже порядком хмельной голове родилась какая-то идея.

— Приду сейчас, Гриша, — киваю корешу, чтобы тот не стоял над душой, и, повернувшись к Полозкову, отвечаю:

— Неловко мне вас, Александр Владимирович, затруднять. Да и приглашения у нас разные.

— Коронация утром — в Успенском соборе. Само венчание на царство тебе не увидеть, туда не всякого пустят. Парад и без меня посмотришь. А вот на вечерний приём к государю… — он прищурился. — У меня два приглашения. Возьму!

— А можно так? — заволновался я от мысли о скорой встрече с Николаем Первым.

— Почему нет? Возьму с собой родственника. Могут же у нас оказаться связи родственные — раз предки мои из Костромы. Могу жену взять, могу дочь, сына… а могу и племянника. Скажем, тебя. Как твоя фамилия?

— Го-ло-за-дов, — тяжело вздохнув, признался я.

— Голозадов? — растянул рот в улыбке Александр Владимирович и, заметив, как я насупился, поспешно добавил: — Так мы и впрямь родня, только дальняя. Матушка твоя, царство ей небесное, мне дальней родственницей приходилась. Сироткой она рано осталась… Жила у нас в Агафонове несколько лет, пока её дядька с войны не воротился. Смутно помню, но вроде и играли детьми мы вместе…

Он на миг задумался.

— А потом уж слыхал, что нашу фамилию — Полозкова — она сменила на вот такую… на твою, прости, Алексей, не больно благозвучную. Судьба, брат…

Дядька тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания, и продолжил:

— Только ты не думай, что мы там с государем келейно за столом сидеть станем. На приёме народу — под тысячу душ. Может, и не взглянет он на нас. Зато связи каковы! Опять же, и отношение к тебе будет совсем иное. Соглашайся!

— А отчего ж нет? — пожал я плечами. — Связей я не ищу и важнее, чем есть на самом деле, казаться не намерен. Но государя вблизи увидеть любопытно. Так что благодарю за приглашение. Адрес вам оставить? Чтобы выехать вместе на приём?

— Пожалуй, запиши… — кивнул он. — А я тебе свой дам. Заезжай перед коронацией.

Черкнув несколько строк и вновь задумавшись о визитной карточке (хотя, что в ней писать? Что Голозадов — порядочный человек?), я направился к друзьям, которые без меня уже изрядно нарезались.

Хотели было меня упрекнуть за долгое отсутствие, однако весьма кстати на сцену вышла розовощёкая, пышная певица в пёстром сарафане — и все разом притихли.

Мощная народная песня захлестнула наше питейное заведение, так что даже майор, человек суровый, украдкой смахнул слезу. Моё отсутствие было мгновенно забыто и запито.

Товарищи мои продолжили бухать, а меня вдруг потянуло домой. Помечтать о том, как я поеду в Кремль. Приём ведь там будет… надеюсь?

Плачу за стол и тепло прощаюсь со всеми. Александр, уже порядком пошатываясь, ушёл раньше — надеюсь, сему достойному мужу приснятся хорошие сны. Я тоже выбираюсь на улицу.

Карета стоит не у самого трактира, а отчего-то дальше, у какого-то пустыря. Странно: возле питейного заведения места полно, да и несколько пролёток лихачей дежурят — караулят богатых подвыпивших посетителей. Думаю, Полозков на одном из таких «такси» и укатил.

Иду и тихо матерюсь. Дождя не было давно, а грязь всё равно держится, и сапоги мои уже заляпаны. Тем более справедливо будет, если Тимоха их почистит. Собака… Чего это он так далеко отъехал?

Подойдя к карете, я понял причину.

Конюх мой — а очень надеюсь, что это именно он, а не какой иной проходимец, — развлекался внутри с какой-то молодкой.

Почему молодкой? Да голос-то звонкий, девичий:

— Ну же… шибче… ещё…

Вот ведь пройдоха! Карету мою, значит, в ход пустил. Потом пусть вылизывает до блеска — лично проверю.

То, что он какую-нибудь посудомойку уговорил, для меня не новость. Родословной у Тимохи, в отличие от меня, никакой, а вот успех у женского пола имеется. За что — ума не приложу. Тем более сейчас слышу явные претензии:

— Эх… ну ты чего?.. Рано!

Мешать я не собирался — раз уж начали, пусть доведут дело до конца. Но, судя по воцарившейся тишине, финал уже состоялся.

Тарабаню в дверцу своей кареты. Вот ведь дожил!

— Падла, я тебе всю спину исполосую! Батогами! Чего там заперся? А ну, открывай! — кричу я.

Как ни старался не заржать — не вышло, ибо внутри начался настоящий кипиш: карета заходила ходуном, тем же звонким голоском кто-то запричитал, дверца с противоположной стороны распахнулась, и светлая фигурка метнулась в темнеющий переулок.

Я высунулся поглядеть.

А ничего так девка досталась Тимохе. Шустрая, и, по первому впечатлению, ненасытная.

Тимоха же, уверен, не испугался — голос мой он знает.

— Вовремя ты пришёл, Леша. Уже и не знал, что делать — заездила она меня. Спас, друг!

Тимоха открыл дверцу с моей стороны и лениво выбрался на свет божий, хотя сумерки уже заметно сгущались.

Вот ведь хамло! Мало того что батогов не испугался — так ещё и рад мне. Причем искренне. Ну не прохвост ли?

— Скотина ты… И как я теперь внутри поеду? — тоскливо произнёс я, понимая, что гнобить единственного надёжного товарища не могу, будь он и в полной моей власти. Воспитание советское, чтоб его.

— Так мы ж сзади… Садись на переднюю лавку, а я потом приберусь!.. Ой, чё-то Мальчик опять нервничает… Показать бы кому — заволновался вдруг ловелас и конопас.