Глава 5

— Это кто к нам ещё такой красивый пожаловал⁈ — прогнусавил один, криво ухмыляясь, и, приметив за моей спиной Гришу с Сашкой, протянул: — А вы, господа, чай, отыграться надумали?

Это он меня, что ли, «красивым» обозвал? Да что он себе позволяет⁈

— Ты кто таков, гнида? Обзовись, — вырвалась у меня фраза явно не из этого века.

Видно, сказался опыт подобных разборок на заре моей коммерческой деятельности — в начале нулевых, когда на московском складе, где-то на Каширке, «партнёры» перехватывали мой товар, а я стоял без охраны, и всё решалось не тем, что скажешь, а тем, как скажешь.

К тому же пистолетик в кармане и военные за дверью уверенности добавляли. Да, из своего дерринджера я пока никого не убил — и, слава богу, — но ведь из похожей штуки однажды Линкольна уложат.

Мой наглый вызов без ответа не остался. Один из игроков — а может, и катал, уж больно рожи бандитские, — тот самый, что обхаял меня «красивым», медленно поднялся во весь свой немалый рост.

Стул скрипнул, отъезжая назад, а мужик, набычившись — а может, просто насупившись: морды-то почти не видно из-за бороды, — тяжело и размеренно двинулся ко мне. Заросший весь, косматый — чисто медведь.

Вытаскиваю пистоль… Одного не учёл: это чудо инженерной мысли не требует ни пороховой полки, ни долгих приготовлений — взвёл курок, и всё. Слишком просто для здешнего люда и слишком маленький он, чтобы поверили, что настоящий, никто не испугался короче.

Стреляю в кувшин на полке у стены.

Выстрел негромкий, но плотный — словно в ладоши хлопнули. Кувшин разлетается вдребезги, звякнув черепками об пол. Насупившийся медведь передо мной удивлённо вскидывает морду и замирает.

— Тебе, быдло, яйца отстрелить, чтобы ты дворянина уважать научился? — говорю. — Тебя кто сюда пустил?

Голос, слава богу, твёрдый. Без предательского петуха.

— Я пришёл сюда играть. А может, и по иным делам, — продолжаю, стараясь говорить грозно. — И это не значит, что всякое отребье может меня расспрашивать и зубоскалить. Я вопрос задал. Кто ты таков? Беглый каторжник? Холоп? Али кто ещё?

— Да я тебя… в бараний рог!

— Вижу, на каторгу всё ж таки хочешь? Сядь и жопу прижми. Считаю до двух. Уже раз…

Жопу здоровяк не прижал, но мой злобный и, главное, уверенный тон заставил его… попятиться.

И снова сказался прошлый опыт разборок: очко тогда играло — будь здоров, но лицо я всегда старался держать каменным. Это моё покерфейсное… тьфу, иностранщина, каменное лицо не раз выручало в самых разных ситуациях. Выручило и сейчас.

— Так вот. Хотите играть — играйте. Мне до карт дела нет. Я пришёл выкупить заложенное и вернуть долг господ Козлова и… Богословского.

— Благословский я, — поспешно поправил меня не слишком умный, но осмелевший Григорий. Видно, моя уверенность и военные за дверью его приободрили.

А вот более бывалый, а может, просто более трусливый, Козлов стоял молча. Но и за чужую спину не прятался.

— Так вы, стало быть, не играть изволите? — подал наконец голос тот самый, которого я сразу определил как самого опасного. — А пошто ж тогда людям мешаете?

Очень хотелось ответить ему чем-нибудь вроде: «глохни, падла», а потом из автомата… нет, лучше из огнемёта — тра-та-та, тра-та-та.

Смахнув это заманчивое видение, я натянул самую слащавую улыбку и ответил:

— Да кто ж вам мешает? Играйте, господа хорошие. Только зачем благородных людей допрашивать? И кто же долг-то примет?

— Так Парамону и должны… — опять полез в разговор простодырый Гриша.

Ему тоже захотелось сказать ту самую фразу… про «падлу». Правда, уже без всякого «тра-та-та».

— Что ж, дело это, конечно, правильное, — тихо произнёс угрюмый. — Самое что ни на есть правильное. Только вошёл ты, господин, неправильно. И время даденное уже вышло… Им ведь сказано было.

После этих слов мои азартные приятели сразу потерялись в лицах, сделавшись похожими на лики страстотерпцев на иконах в моей церкви.

— Хочешь спросить за то, как я сюда вошёл? — опять попёр из меня блатной жаргон. — Ты меня, дворянина, с собой не равняй. Я на коронацию приглашён. А ты кто таков? Какого роду? Подлого сословия, вижу? Учить меня вздумал?.. Дела делаем или нет?

Угрюмый неожиданно лениво потянулся и растянул рот в улыбке. От этой улыбки не только у меня в животе неприятно заныло — у многих игроков глаз дёрнулся. Сразу стало ясно: авторитет у этого дяди здесь немалый.

Кафтан на нём — расшитый бисером, под ним рубаха чистая, на шее цепь из жёлтого металла… Хотя какой, к чёрту, «жёлтый металл»? Золото это. Настоящее.

— А делаем, коли тебя на коронации ждут. Надеюсь, не солгал, — произнёс он, всё так же улыбаясь. — Михей, расписки и цацки сюда!

Прямо за моей спиной вдруг открылась неприметная дверка. Больших усилий стоило не дёрнуться, но шаг в сторону я всё-таки сделал.

Такой же бандитского вида мужик вынес столик и шкатулку и поставил прямо передо мной. Открыл.

Ага… Вижу козловские цацки и две расписки. Читаю. Да, всё так: Козлов, студент — сто восемьдесят (взято тридцать золотыми изделиями) и Богословский — семьдесят серебром.

— Слышь, а тут написано «Богословский», — поворачиваюсь я к Грише. — Может, и не твоя это расписка? Ты ж, вроде, Благословский. Выходит, никому и не должен?

И правда: кто писал, почерк имел корявый — да ещё и ошибся.

— Михей? — не поднимаясь из кресла, глухо протянул Парамон.

— Э… да… так роспись же его! — заторопился тот. — Парамон, ты ж меня знаешь!

Пока шла эта благородная беседа, сиречь разборка, игра в зале совсем стихла. Даже крупье вытянулся и замер, приняв стойку смирно.

— Ладно, давай с другим долгом… Посчитай, — достаю я из кармана деньги — те самые, за которые выкупился Иван-староста. — Всё верно?

— Если по три с полтиной, то верно… Принять? — поникший Михей повернул к хозяину такое же страстотерпецкое лицо, какое недавно было у моих приятелей. Чует — прилетит ему за ошибку.

— Пожалуй, так. Долг закрыт, — заметно подобрел Парамон.

Оно и понятно: деньги получать всегда приятно, особенно когда они, почитай, из воздуха — от азартных лопушков. Кто именно платит, неважно. Пусть хоть этот борзый молодой дворянин. Платит — значит, всё в порядке.

— Вот и славненько, — радуюсь я. — Половина дела сделана.

Сгребаю запонки и перстень к себе.

— За перстень и запонки, считай, тоже по три с полтиной серебром, — останавливает меня Парамон. — И сам понимаешь: уже не тридцать рубликов. Сто будет стоить их выкупить.

— Ничего они не стоят. В расписке долг студента Козлова — сто восемьдесят серебром. Я выдал шестьсот тридцать, рубль в рубль. Долг закрыт. Твой Михей, или как его там, спросил — ты ответил: «пожалуй». Значит, закрыт полностью. А стало быть, золотишко — моё.

— Ты что, скотина, всю сумму взял⁈ — взревел Парамон, мгновенно утратив благодушие. — Знаешь же, как у нас дела делается!

— Орать потом на своего слугу будешь, — спокойно перебил я. — Давай решим, что с этой распиской делать. В печь? Фамилия не та, роспись сомнительная… да кто докажет, что она его? В суд разве что идти. А там вам спины батогами распишут — сами знаете.

Тут я показательно вздохнул:

— Эх, Михей… Ни фамилию толком записать, ни посчитать как следует, ни деньги принять. И как тебя только терпят?

Михей, поняв, что с фамилией вышел косяк, совсем растерялся и позволил закрыть не часть долга, а весь. Вот только жаль мне его не было. Вопрос в другом — что теперь делать с этой бумагой?

Звать майора и Марьина с солдатами? План такой у меня имелся с самого начала: если начнётся заваруха — заходят, если нет — и слава богу. За труды я служивых всё равно покормлю. Майор, кстати, против этого не возражал. Геннадию же за силовое решение конфликта я обещал тридцать рублей, а если всё выйдет миром, то и десяти ассигнациями хватит. Да по рублику солдатам.

Вот только тридцатка — это не две с половиной сотни. Стоит ли упираться и давить дальше?

— Плати семьдесят. Раз уж успел выкупить второй долг, пусть так и будет, — быстро взял себя в руки Парамон.

И от этого я испугался его ещё больше. Такие выдержанные, умеющие загнать ярость внутрь и думать головой, по-настоящему опасны.

Но деньги… хотя стоп. Вот я идиот! Выходит, я сейчас стараюсь для Гриши. А мне это зачем? Ну ладно, простят ему долг — так он и денег у меня брать не станет… но и картину… картину, которую я видел в будущем в петербургском музее, тоже заберёт. Раз уж семьдесят ему теперь не нужны!

Чуть было не тупанул. Хорошо, вовремя сообразил: закрыть долг сейчас — для меня самое верное решение. А деньги, которые я мог бы вернуть в споре, всё равно были бы Гришины, не мои.

— Твоя взяла. Тем более, сам говоришь, по времени вышло лишь небольшое опоздание. Считай, — вытаскиваю из другого кармана заранее отсчитанную сумму. — Ну что, расходимся краями?

— Угу… забавно изъясняешься, мил человек, — прищурился Парамон. — С виду чудак, а твёрдость в голосе есть. И стреляешь, не раздумывая. Не резон мне с тобой задираться. Краями — так краями. Только сюда больше играть не приходи… кувшины жалко.

И уже теряя интерес к моей персоне, напоследок спросил:

— А что за игрушку в кармане носишь?

— Чёрт его знает… дерринджер какой-то. Барон Мишин подарил. Зван был как-то к нему…

— Мишин? — Парамон заметно изменился в лице. — Кто ж его не знает… Прощения просим, ежели что не так.

— Слыхал, стреляли вроде? Только будто и не за дверью вовсе, — шагнул майор навстречу, едва мы вышли в коридор. — Всё ли ладно прошло?

Не за дверью? Ясно, что мой пистолетик тих голосом, как невинная девица. Вот майору и почудилось, что где-то на улице пальнули. А может, и вовсе шампанское откупорили.

— Всё, — отвечаю. — С залогом заминка вышла: взяли за тридцать, а выкупить за сто норовили. Но разобрались…

— И мою фамилию, между прочим, неправильно написали, — буркнул Гриша. — Лёш, а чего мы им вообще деньги отдали?

— Я свои деньги отдал, — отрезал я. — Зачем мне с этим Парамоном ссориться? Морда у него лютая, да и хватит с меня. Как и хотели: деньги взяли, расписку в печь. И впредь туда не суйтесь. Не хочется мне с такими дел больше иметь.

— Гм… может, тогда спрыснем тут, в трактире? — подкрутил ус Марьин.

— Господин поручик, какой трактир? — укоризненно воскликнул я. — В ресторацию вас приглашаю! В «Яр». Слыхали о таком? А коли черепахи вам не по вкусу, то можно и в «Саратов».

— Это который «Саратов»? У Дубровина? — оживился Аристарх Петрович.

Гена говорил, что выпить он не дурак, а тут ещё и жены в Москве нет — командировочный ведь. Да и майор, как выяснилось, ещё молод: тридцать пять лет вчера только стукнуло. Чем не повод бухать два дня подряд?

— Он самый. Бывал я там, — киваю.

— Ну… разве что без нижних чинов, — майор, вижу, согласен, но пить с солдатами не рвётся.

Поручик — белая кость, ещё куда ни шло. Мы, гражданские штафирки, — тоже ладно, да и дворяне к тому же. А я так и вовсе спонсор. Но солдаты… Это уже перебор.

Без слов даю по рублику серебром каждому служивому, и в «Саратов» нас Тимоха везёт уже без попутчика на козлах. Да и нам с майором вдвоём на заднем сиденье кареты куда как удобнее.

— Извольте, лучшее место! — учтиво рассыпается половой «Саратова», явно рассчитывая на мзду. — Вечером-с у нас цыганский хор петь будет, а пока вот гусельник людей веселит.

Веселит? У меня аж зубы сводит от его музыки. А он, собака, ещё и подвывает что-то неразборчивое и жалостливое.

Заказываем, делая упор на водочку. Для мальчишек — вино. Не шампанское, конечно: в Москве оно сейчас дорогое. Ну, и для закуски на столе тоже место находится.

Выпили. Сначала за «Бородино», потом за меня, потом за московское студенчество… А чего? Плачу-то я, вот и уважили.

— Нет, так дело не пойдёт! — решительно поднимаюсь я. — Убью скотину… что он инструмент мучает?

Иду в музыкальный угол, уже рассчитывая дать гусельнику в зубы… Ну, или полтину серебром — чтобы хоть часик отдохнул. И он, и мы.