Глава 4
— Очень и весьма… — только и смог выдавить майор.
— Иго-го, — подала голос одна из лошадей графини.
— Алексей, браво! — воскликнула Орлова. — А вы не так прост, как можно было подумать. — Это большая честь. Знаю многих, которые вам позавидуют. Но мое приглашение в силе… Трогай!
Карета с дамой умчалась, унося облако дорогих благовоний… Остальные ароматы остались, но мы с военными не гордые — отошли на пару шагов и беседуем.
— Богатая особа, — с одобрением заметил поручик. — Такое знакомство, Лёша, штука полезная. Даже и не думай пренебрегать.
— Ген, спасибо, что подсказал, кто это, — благодарю я. — А то я по своей дикости и дремучести в столице почти никого и не знаю.
— Зато на коронацию приглашён, — хмыкнул майор. — А это уже… ого-го!
— Иго-го, — поддержал майора конь, которым правил совсем молодой парёнек, судя по всему, из купеческих. В сословиях я уже начинаю разбираться.
В Императорском университете, на кафедре русской словесности, как назло, никого не оказалось. Вообще дверь наглухо закрыта. Идти на свой факультет нравственности и политики смысла нет: кроме декана я там никого не знаю.
И вот у кого мне спросить совета?
Покрутился немного и потопал было назад, но у самого выхода столкнулся со своим корешем — Гришей Благословским, студентом второго курса и секретарём общества любителей русской словесности. И вид у моего приятеля был, мягко говоря, неважный.
Не скажу, что грязен или неопрятен — и даже не с похмелья, но общий облик какой-то поникший. В руках — свёрнутый тубус, пара пачек рукописных листов и ещё какая-то картонка, заботливо замотанная в тряпицу.
— Здоров, Григорий! — пытаюсь я обнять студента, но лишь пугаю.
Он вздрагивает, поднимает несчастные, выцветшие глаза, роняет тубус и только после этого наконец узнаёт меня — своего знакомца, который, к слову, и угостить может. Было же дело: сидели мы с ним да с Козловым в кабаке.
— О! Алексей… а ты что так рано на учёбу? — бормочет он. — Занятий-то ещё нет… коронация…
Голос у него такой тихий и убитый, что я тут же решаю выпытать подробности его дурного самочувствия.
— Ты не торопишься? — спрашиваю участливо. — Словесность, к слову, закрыта. Я только оттуда. Что за манера — кафедру закрывать в будний день?
— Чёрт! Точно! — хлопает он себя по лбу. — Каченовский же сегодня к градоначальнику записан… Ох, дела мои тяжкие, грехи мои невымоленные…
И без того поникший студентик вянет ещё больше — хотя, казалось бы, больше уж некуда.
— Что с тобой, Гриша? Ты ж не влюбился, надеюсь? Что, барышня не отвечает взаимностью? — допытываюсь я.
— Ах, кабы барышня… — простонал Гриша. — Не спал третий день. Я вообще не сплю — долги-с… Проигрался я в пух и прах. Вот продаю… Один хороший художник… Маме писал, в подарок…
— Гри-и-иш-ш-ш! Подожди меня, вместе пойдём! — из экипажа вываливается наш собутыльник Козлов, нагруженный тоже без меры — аж четыре связки книг в руках. Тяжёлые, поди. — Езжай, братец, сам донесу, — отпускает он извозчика.
— Саша! — трагично взывает к нему Благословский. — Михаил Трофимович сегодня не на кафедре! Всё! Хоть стреляйся. Никто нам хорошей цены не даст ни за твою Британику, ни за мою картину.
— Да ты что⁈.. Привет, Алексей, — тянет руку Козлов, с явным облегчением опуская книги прямо на мощённую булыжником улицу. — Придётся родителям говорить… эх…
— А, ну да — тебя-то выкупят, а вот меня… — мрачно тянет Гриша. — Хоть в петлю лезь. Лёш, а тебе картина часом не нужна? Семьдесят серебром. Такие сейчас и по сотне, и по две продают. Небольшая, конечно, но приличная… Каченовский отметил — а может, и сам бы купил!
— Да ты, брат, очумел так играть! — поразился я. — Больше двух сотен ассигнациями продул?
— Я ещё вовремя остановился. Вон Сашка — полторы сотни серебром!
— Врёт он, — тут же сдал лудомана приятель. — Просто больше в долг не дали.
— Кстати, купи Британику, — жалобно посмотрел на меня Козлов. — Свежая. Двадцать томов. Сам лично брал. Родители не в курсе, потому и продаю.
— Та-а-к… давайте в кабак какой-нибудь зайдём, — предлагаю я. — Там и расскажете всё по порядку.
— Ага, только помоги с книгами, а? Тяжелы нынче знания! — просит Козлов.
Тяжелы?.. Не то слово. Одна связка — как гиря. А их, между прочим, четыре! Сколько они весом-то?
— Книги кожаные, не в картоне, поэтому связка в пять томов почти на пуд тянет, — признаётся Сашка.
— Чаю и к нему заедок, — командую я половому, усаживаясь за не сильно-то чистый стол.
Место, прямо скажем, не из приличных. Интересно, сколько бы ему Летучая поставила? Впрочем, и так видно: по утрам народу мало, а вечерами, должно быть, шум, гам и пьянство. Но веселье нам сейчас ни к чему. Я слушаю товарищей и между делом разглядываю небольшую картину.
Британику, за которую просят полторы сотни серебром, брать не хочется, а вот картина… картина мне знакома.
— Это Воробьёв, что ли? — наугад спрашиваю я.
— Он!
А ведь видел я эту небольшую, полуметровую картину — в галерее, в Питере. В своём будущем, разумеется.
— А это что, тоже он? — разглядываю вторую, на картоне.
— Он. «Иерусалим ночью» называется. Обе по семьдесят отдам.
— Хорошо, — киваю я. — Беру. Но только нашу Неву. Зачем мне Иерусалим? Да и не холст это, а картон — дешевле ему быть положено.
— А Британику? — заглядывает мне в глаза Козлов. В принципе, и её я могу купить, деньги в кармане есть — те, что с выкупа за бывшего старосту остались. Ещё не тратил. Да и так малёхо было. А скоро овёс мой продастся. Цену только собью — есть Сашке что продать, помимо Британики.
— Дома есть полное собрание, — вру я.
— Так это шестое издание! — оживляется он. — А у тебя какое?
— Третье, — так же уверенно продолжаю я.
— Не сильно и старое, конечно… но тридцать лет прошло! У тебя восемнадцать томов или ты два потом докупал, уже в этом веке?
— Э-э-э… родители покупали, — пожимаю плечами. — Я их не считал.
Он вздыхает и сдаётся:
— Ладно… скину тебе пять рублей.
— Тебе в скупке сколько давали? — насмешливо спрашиваю я. — Рублей семьдесят хоть предлагали?
— Восемьдесят, — покраснел Козлов. — Но сам понимаешь… это сразу. А если выставлять на продажу — хоть три сотни ставь: продадут, уверен. Только ждать недели две не могу. Да и три года назад за неё в Эдинбурге тридцать два фунта отдали…
Короче, новьё в Англии стоит на наши деньги рублей двести серебром. А тут, выходит, и впрямь скидку даёт неплохую: если привезти сюда — будет на сотню, а то и на две дороже. И ерунда, что слегка б/у. Хотя этот Козлов мог её зачитать до дыр.
— Сам почём брал? — уловив нестыковку в доводах Козлова, спрашиваю я. Во мне вдруг проснулся пусть и бывший, но всё-таки опытный коммерсант.
Вопрос пришёлся в точку — мой визави заметно вздрогнул.
— В карты он выиграл. За сто сорок ставили. Два года назад, — сдал кореша Гриша, заметно приободрившись от мысли, что в ближайшее время вешаться ему не придётся.
— Ты что, ещё и заработать на мне хочешь? — возмутился я.
— Мне сто пятьдесят надо, — упрямо твердит Козлов.
— И десятки своей даже нет? Ой, не верю.
— Нет, — отвечает за приятеля Благословский. — Под ноль мы вчера проигрались. Ещё и перстень Сашка сдал за десятку, и запонки за двадцать. А ведь за семьдесят они браны были!
— Иди ты! Так можно же выкупить! — предлагаю я.
— Я и хотел, — разводит руками Сашка. — Думал — отыграю в другом месте, а там, вишь… в долг поиграть дали, а выиграть — нет, — честно признаётся он.
— Тогда такое предложение: перстень я для себя выкупаю, и запонки тоже, и долг твой возвращаю… За Британику. И по три рубля на пожрать каждому — на первое время.
— Благодетель ты наш! — друзья, а вид у них сейчас дружеский, кинулись ко мне с объятиями, чуть не уронив со стола самовар.
Ну, хоть руки не целуют.
Я, конечно, не альтруист, и Британика эта, хоть мне и не нужна, но могу выставить её на продажу и отбить расходы. Ну и перстень с запонками я видел — стоят они своих денег. А уж за тридцать рублей серебром даже выгодно. Коммерс во мне не умрёт, по-видимому, никогда.
Но сначала ловим извозчика: надо отвезти книгу и картину ко мне… И ещё дело имеется. Нужно взять с собой одного бравого парня — на случай, если при расчёте с игровыми нас вдруг вздумают нахлобучить. Я, правда, о таких случаях здесь не слыхал, но вполне допускаю… И взять хочу не Тимоху, как можно было бы ожидать, а Геннадия Марьина. Выпрошу его на пару часиков у майора. Патруль — поручик, майор и двое солдат — всё там же, на перекрёстке Никольской.
— Неожиданно, — произнес майор, вытирая лоб платком с золотым шитьём. Поди, подарок жены или дочки. — Карточный долг, вестимо, дело святое… И Геннадий, знаю, вам помочь будет рад. А вот что за ухари тут играют, — добавил он с живым интересом, — мне и самому взглянуть охота. Вы погодите: через полчаса наша смена закончится, так мы все вчетвером с вами и сходим.
— Благодарствуем! Уж в долгу не останемся, — сметливый Козлов мгновенно понял мою задумку и одобрил её безоговорочно.
— С автора «Бородино» денег не возьмём! — майор даже слегка поклонился в мою сторону. — Почту за честь помочь!
А Марьин и тем более двое солдат с типичными рязанскими физиономиями, если и имели своё мнение, то высказывать его не посмели. Тут и в зубы за такое прилететь может.
Я, впрочем, подмигнул служивым: мол, всё будет путём — отблагодарю. И решимость помочь молодому поэту тут же проступила на их лицах, когда мы уже тряслись в моей карете куда-то на самую окраину Москвы.
Уместились с трудом. Нет, шесть человек в карете — нормально. Хорошую карету мой батюшка купил, даже продавать жаль. А я уже решился.
Но вот один солдат всё-таки не влез — потому как без своего талисмана, Тимохи, ехать я не пожелал. Попортят ещё мне Мальчика. А он и без того нервный. Это я про коня.
Впрочем, местечко для солдата нашлось рядом с кучером: в тесноте, да не в обиде. Ара, конечно, мог и возмутиться, да кто станет думать о крепостных? Пусть ещё спасибо скажет, что я его не порю, как иных.
Едем недолго по меркам будущей Москвы, где в пробках будут стоять часами. Помню, бывало приспичит тебе… а стоишь на Большой Якиманской, и куда? Если один в салоне, ещё ничего — какая-нибудь тара найдется, а если пассажир рядом?
Сейчас таких проблем нет, да и нравы проще. Нас вот какой-то алкаш около кабака едва не облил струёй, и, получив в зубы от солдата, упал отдыхать.
Наконец подъезжаем к игорному заведению.
— Нам бы в салон, — заискивающе говорит Козлов вышибале.
Тот, впрочем, спорить с целой кучей людей в форме и не пытался, и лишь молча указал рукой на проход из залы. Нас повели наверх.
Второй этаж встретил узкими коридорами и чередой дверей. Козлов и Благословский, дрожащий как осиновый лист, подвели нас к самой дальней.
— А… вот и должник наш пожаловал, — раздалось, как только мы вошли внутрь. — А ты говорил: спину сломать, спину… Верить надо людям!
В довольно просторном кабинете нас встретили недружелюбно, хотя и с улыбками на лицах. У… жульё.
Силовую поддержку в виде местного омона мы пока оставили за дверью — это Аристарх Петрович, так звать майора, нам посоветовал. Мол, войдут они сразу по сигналу. Сигнал — три зелёных гудка. Шучу. Гриша крикнет «караул» или я — «ко мне». Если нужны будут. Но, может, и так всё ровно пройдёт.
В игровой комнате я сразу выделил двоих довольно приличного вида картёжников, явно из благородных, и крупье. Шпилят тут в штосс, поэтому без крупье никак нельзя, а тот, вижу, опытный.
Хотя стоп. Вон тот дядя в углу с тяжёлым взглядом мне неприятен. Взгляд у него… проницательный и угрожающий. Такие много знают, но обычно лишнего не говорят, зато, если надо, дырку сделают — и к гадалке не ходи.