Глава 3

Карету без гербов, тёмную, казённую, я уже приметил на улице, неподалёку от моего двора, а теперь вот разглядывал её пассажира.

Передо мной стоял фельдъегерь Императорского Двора. Тёмно-зелёный мундир фельдъегерского корпуса я узнал сразу — доводилось видеть такой в прошлый приезд в Москву. Красный воротник и обшлага, узкие белые штаны, латунные пуговицы блестят на солнце как… хм… как новенький пятак.

Мужчина был уже не молод — лет под сорок, а то и больше. Взгляд острый, цепкий, без излишнего высокомерия.

— Господину Голозадову Алексею Алексеевичу, по повелению Министерства Императорского двора, — раздался слегка скрипучий голос.

Он протянул мне конверт. Красная печать с двуглавым орлом, плотная бумага — на вид чуть шероховатая. Имя выведено от руки, уверенной, безукоризненной каллиграфией.

На мгновение во дворе стало тихо. Даже лошадь, которую за каким-то фигом вывели во двор, уловив торжественность момента, перестала переступать копытами.

Беру бумагу обеими руками, едва не поклонившись — как какой-нибудь азиат, честное слово.

— По Высочайшему повелению. Требуется немедленный ответ, — коротко пояснил служивый, и мне пришлось читать.

Фельдъегерь остался стоять. Не сел. Даже не облокотился. Ждал по стойке смирно. Вот что значит военная выправка.

Министерство Императорского Двора сим извещает, что Его Императорское Величество, Государь Император Николай Павлович… изволит совершить Священное Коронование и Миропомазание… в первопрестольном граде Москве… в Успенском соборе Московского Кремля… в августе текущего 1826 года.

А дальше — уже лично про меня:

Господину Голозадову А. А., дворянину… дозволяется присутствие при торжественных коронационных церемониях и приёмах, согласно установленному порядку.

Повелевается явиться в Москву ко дню… о чём будет объявлено особо… иметь на себе приличествующий званию мундир либо фрак чёрного цвета с орденами и знаками отличия, если таковые имеются.

О согласии надлежит уведомить Канцелярию Министерства Императорского Двора.

Санкт-Петербург, месяца… дня 1826 года.

Твою ж мать! Честь-то какая!

Разве что мундир придётся покупать новый — сшить на заказ за несколько дней нереально. Тем более сейчас, когда портные и прочая обслуга заняты похлеще, чем певцы и артисты на новогодних ёлках в будущем. Дни у них год кормят.

— Непременно буду! — торжественно гаркнул я, со всей юношеской прытью.

— Принято, — фельдъегерь едва заметно улыбнулся уголками губ и добавил: — В собор вам не надобно, но в процессиях просят быть. Возможно, отдельно позовут и на приёмы.

Стою, вытираю лоб, который успел вспотеть.

— Зачем Мальчика вывели? — вдруг раздался голос Тимохи, обращённый к Лизавете, грубо вырвав меня из прострации. — Барин, чё там? Кто это? Не на дуэль, надеюсь, вызов?

— На коронацию вот зовут, — недоуменно развел руками я, признавая, что чего-то не понимаю в этой жизни.

Ахание Лизаветы за спиной, роняющей таз с бельём, матерок Тимохи и кучка яблок, некстати высыпавшаяся во двор из-под ног Мальчика, ясно дали понять: важность момента оценили все. А конь, кажется, разволновался больше других и обгадился с чувств.

— Там приглашённых тысяч десять, сказывают. В собор только две с половиной тысячи влезет, а тебя туда и не пригласили. Хотя… чего вообще зовут? Чинов и заслуг у тебя нет. Странно, — Тимоха в комнате тщательно перечитал приглашение. Впрочем, я тоже — раза два, не меньше: уж больно лестная бумага, приятно даже в руках держать.

— Стихи мои, думаю, кому-то на глаза попались. Завязывать надо с рифмоплётством! — вслух озвучил я свои мысли.

— Ты чего? Полно же ещё стихов! Да я каждый день вспоминаю строчки — то песню, то шутку, — возмутился ара.

— Видел я, что ты записал в последний раз: «Мимо тёщиного дома я без шуток не хожу…» — ворчу я. — Всё у нас слишком разноплановое. Спалимся. Вернее, я спалюсь — весь позор мне. Ты-то кто? Конюх! Кстати, чего Мальчика во двор вывели?

— Тесновато им вдвоём там… лягается, сука кровожадная. Ну ничего, я ему хвост-то накручу, — плотоядно пообещал Тимоха. — А похабные стишки, между прочим, славы могут принести куда больше, чем обычные. Я, например, припомнил переделку на «Евгения Онегина»:

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

Он в первый день без рассуждений

В кусты крестьянку поволок.

Или вот:

А Бобик Жучку шпарит раком —

чего бояться им, собакам?

Вот похабник! Ещё и смотрит на меня, ожидая одобрения.

— Он ещё не написал, а ты уже переделал? — насмешливо хмыкаю я.

— Ну… мы же сами читали…

— Там отдельные главы пока. Первая только. А вторая — ещё неизвестно, — напомнил я.

— Ты хоть помоги ему, что ли, — ворчит Тимоха. — Ладно, пригодится потом. А что с коронацией-то? Мундир где брать?

— Чёрный нужен, — подтверждаю я. — Только с наградами да знаками отличия напряг. Голый мундир получится.

— Чистые погоны — чистая совесть, — ухмыльнулся ара, припомнив старую шутку про ефрейтора.

— С ширмой-то совсем другой вид, — хвалит мою последнюю покупку домработница, заходя в комнату.

Поставил этот предмет мебели. И в самом деле: когда койки не видно, живёт тут уже не какой-нибудь лежебока, а, скажем, учёный человек. На столе, который сейчас сервирует Лиза, стоят и чернильница, и перья. И бумага лежит — на случай, если какая умная мысль в голову придёт. Не только стихи, а вообще.

Обедаю один. Тимоха чего-то перехватил и теперь, как и обещал, воспитывает Мальчика — учит вести себя прилично в приличном обществе.

— Барин, если не побрезгуете… — вдруг говорит девушка. — Мундир от батюшки моего остался, выходной. Вы с ним одной фигуры. Может, изволите примерить? В лавках сейчас всё равно ничего приличного не найти.

Неожиданно. И очень кстати.

Соглашаюсь, и мне приносят вполне добротный мундир. Сидит он на мне, может, и не идеально, зато новый — и, главное, черного цвета.

— Ну как? — спрашивает Лизавета.

— Впору почти. Сколько просишь?

— Да что вы! Папы нет — пусть хоть мундир его на коронации побывает!

— Ну, отдам потом. Будет нужда — продать сможешь, — принимаю подношение я.

Вернулся Тимоха, возбуждённый воспитанием животного.

— Нормальный пиджак. Рукава длинноваты, но подшить чуток можно. Хотя и так сойдёт. Мальчик вот совсем офигел: я сначала думал — съел чего не того, ан нет… по-большому ходит исправно, запаха дурного нет…

— Ты совсем уже здесь ассимилировался. Заканчивай про говно лошадиное — я, между прочим, ем!

— Разве что из пасти запах… — не унимается ара.

— Стресс у него, — объясняю я. — Думаешь, у лошадей его не бывает? Вот и нервный. Массаж какой сделай или просто поговори ласково.

— Точно! Стресс! Надо с ним на поклон головы поработать! — Тимоха от избытка чувств даже сжал мой рукав и потряс его, не иначе как в благодарность за совет и участие.

— Нафига поклоны головы? — удивляюсь я.

— Снижает уровень беспокойства лошади: опущенная голова — признак расслабления и доверия. Пойду… стресс снимать.

Как, однако, у людей всё проще. Бухнул — и выкинул лишние мысли из головы, никакого тебе стресса. А тем, кто не бухает, тяжело, конечно: ходят все с запорами да с мордой перекошенной.

Однако мой товарищ, похоже, всерьёз вжился в роль конюха. Неужели и мне это грозит? Механизм переноса сознания мне неизвестен — вдруг в какой-то момент меня просто поглотит могучая личность Голозадова…

А вот хрен вам! Я по-прежнему ощущаю себя Германом Карловичем — предпринимателем из будущего.

Впрочем, поговорить с какой-нибудь умной головой насчёт этого приглашения всё-таки надо. И я, плюнув на занятого Тимоху, отправляюсь в Императорский университет, надеясь застать там кого-нибудь из важных персон.

На самом деле странно, что меня вообще пригласили как поэта. За стихи сейчас не зовут — за них наказывают. Пушкин — сам Пушкин — в ссылке!

В конце июля император приезжал в университет, и после декабристов там устроили такую чистку, что никому мало не показалось. Чёрт его знает, как всё происходило на самом деле, но нашли тетрадь студента Полежаева с неподцензурными стихами, и без долгих разговоров определили юношу в солдаты.

А тут — меня зовут на коронацию…

Может, я, конечно, чей-нибудь тайный бастард, и меня… Хотя нет, дурь.

Из-за стихов приглашён — это почти наверняка. А вот остального я не понимаю. Ни истории толком не знаю, ни того, зван был ли на коронацию опальный Пушкин.

На улице вовсю наводят порядок и чистоту. Наша улица и раньше была далеко не трущобами, а теперь и вовсе стала торжественной, нарядной. По такой уже не побежишь фривольным полугалопом, уподобляясь отцу Фёдору, — тут положено шествовать с достоинством. Чем я, собственно, и занимаюсь.

Военных много. Оп-па… а вот и поручик Марьин с двумя солдатами и старшим патруля — вроде майором. А это, как никак, восьмой чин по Табели о рангах.

Марьин, который, судя по всему, трезвый, важно кивает мне, после чего что-то вполголоса говорит майору. Седой, крепкий дядя стоит посреди улицы, словно дуб, всем своим видом подтверждая старую истину: чем больше в армии дубов, тем крепче оборона.

Выслушав, майор делает удивлённое лицо и решительно шагает в мою сторону.

Проверка документов? С чего бы это вдруг? Марьин вообще-то мой корефан.

— Сударь… Алексей… говорят, вы написали про Бородино? — строгим, но уважительным голосом спрашивает военный.

— Да, пришли такие строчки в голову, — отвечаю я и приветствую вояку лёгким поклоном.

Разумеется, сочиняли мы их с Тимохой вместе… пардон, вспоминали. Но опубликована поэма, конечно, от моего имени.

— А можете зачесть? Хотелось бы услышать от вас…

Вряд ли это проверка. Да и строки я помню наизусть.

…Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

Дочитал до конца, ни разу не сбившись. Правда, от старания ничего не забыть читал медленно — зато вышло красиво и неожиданно торжественно.

— От души! Откуда это в таком молодом человеке… — с чувством, жаром и пылкостью, более свойственной юным, произнёс майор, энергично тряся мою руку.

— Ах, каков талант! Позвольте… юноша, как ваше имя?

Оборачиваюсь на женский голос и вижу золочёный, богатый экипаж с лакеями, одетыми даже получше меня, и даму лет сорока — в пышной шляпке и дорогом платье, отделанном золотым шитьём и камнями.

— Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, — шепнул мне в ухо Марьин, поняв, что тётку я не узнал.

Честно говоря, что Орлова, что Козлова — для меня сейчас разницы никакой. В московской знати я не разбираюсь. Ясно одно: дама влиятельная и очень богатая.

— Алексей Голозадов… — представляюсь я. — Помещик Костромской губернии, сирота, вольный слушатель Императорского Московского университета. Имею тягу к поэзии и домик тут, на Никольской.

И, склонившись в поклоне, добавляю:

— Анна Алексеевна, для меня большая честь познакомиться с вами.

— Ну, полноте… — улыбается дама. — Вы молоды, вам, верно, куда приятнее общество дерзких барышень. Хотя и мы, старушки, кое-что ещё можем. Я даю бал в честь коронации государя и хочу пригласить вас. Гостей будет много — больше тысячи уже в списках, тех, кто обещался быть… Тем более, вижу, особых чинов у вас нет: на саму коронацию вам не попасть, а вот отметить её…

— Вообще-то меня пригласили и на коронацию, — спокойно перебиваю я. — Лично фельдъегерь сегодня заходил.

Достаю из-за пазухи письмо-приглашение. И тут вижу округлившиеся лица у всех вокруг. А парочка гнедых из экипажа графини отреагировала по-своему — ровно так же, как давеча Мальчик, щедро добавив работы дворникам на каменной Никольской.

На лошадей моё, или императорское, приглашение, как выяснилось, действует железно.