Глава 30

Вечером сбрызнули наше новое предприятие. Евстигней — у себя, а я — на приёме у графа Шереметева. Пётр Медведев тоже там был, и, надо сказать, особой разницы между нашими мундирами я не заметил. Его отцов выглядел ничуть не шикарнее моего школярского.

— Алексей, я тут подумал и решил издать книжку твоих стихов, — отыскав меня среди гостей, сообщил Дмитрий.

Интересно получается: меня он не спросил, а просто поставил перед фактом. Впрочем, я не против. Согласен даже без гонорара.

— Да я только рад буду. От меня, наверное, стихи нужны?

— Было бы кстати, — улыбнулся Шереметев. — Я хочу сделать хорошее издание, а не какую-нибудь дешёвую книжицу. К каждому стихотворению закажу рисунок, бумагу возьмём добрую. Уже говорил с Орловским и Кипренским — оба согласились. Они приготовят рисунки, по ним сделают литографии, а оттиски после раскрасят акварелью от руки. Думаю, выйдет весьма недурно.

Короче, теперь вместо сна сижу дома и при свете своих некоптящих ламп записываю строки, которые уже успел скоммуниздить.

Для начала выписал то, что было ещё свежо в памяти: «Я московский озорной гуляка» и «Из вагантов». Потом обе «Осени» — Шевчука и Пушкина. У самого Пушкина прихватил ещё «Я вас любил». Пастернак поделился со мной «Любить иных — тяжёлый крест», Некрасов — «На Волге», Лермонтов — «Бородино» и «Я не унижусь пред тобою».

Записал и «Когда мы были молодые» неизвестного мне автора, и «Умом Россию не понять» — его подсказал Тимоха. Я там, между прочим, и от себя немного добавил — про царя. Ну и раз уж о подарке государю вспомнил, занёс туда же «Три белых коня».

Из «Мцыри» в памяти остался только кусок, который я зубрил в школе. Добавлять не стал: ни начала, ни конца, да и вообще непонятно, о чём там речь.

Тимоха тем временем чего-то бренчал у себя на гитаре. Вдруг он негромко затянул:

— Ваше благородие, госпожа разлука…

Вот ведь молодец какой! Не только отличную песню вспомнил, но ещё и мелодию подобрал.

Так-с… Сейчас и её запишу. Что ещё? Может, тот хулиганский стишок, который пришёл в голову на приёме у княгини Волконской:

Походка — грех, признаюсь прямо,

И взгляд — опасней, чем беда;

Идёт… и думаешь упрямо:

Вот с этой — можно б и туда…

А что? Сам Пушкин одобрил!

Хотя нет. Это уже перебор. Да и Александр Сергеевич подобные стишки официально не печатает. Так, по альбомам друзей да хороших знакомых.

И без этого немало набралось. С миру по нитке, как говорится. Или ещё чего припомнить?

Я уже и песни перебирал, и романсы, но тяжело всё это из памяти вытаскивать. Вот, например, «Ты жива ещё, моя старушка» — это вроде Есенин. Однако и у Пушкина что-то похожее было: «Ты жива, моя старушка… выпьем с горя, где же кружка…» Или нет?

— Путаешь. У него по-другому, — поправил меня Тимоха:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

— Да оно, может, уже и написано. Спалимся, Лексеич, — рассудительно добавил он. — А вот Есенина можно повспоминать. Только, конечно, не это: «Не пришла ты ночью…»

— «Не явилась днём…» — подхватил я, и мы заржали как жеребцы.

Это, может, вообще не Есенин, но для какой-нибудь пьянки вполне сгодится. Особенно гусарам должно зайти.

А утром приехала сестрица!

— Лёшенька, ты ведь денежку забрал? — вместо приветствия с порога спросила Полина.

— Забрал, — подтвердил я. — Лежит в целости. Только ты сперва присядь да расскажи, как съездила. Что там с твоим разбирательством?

— А ты и про то знаешь? — ненатурально удивилась она.

— А то как же! Пришлось объяснение писать да у нотариуса заверять. Хорошо ещё, человек знающий подсказал, что к чему. А то сорвался бы за тобой в Тулу. — Я усмехнулся. — Ну и когда кандалы на тебя наденут?

— Что ты такое говоришь! — Полина сердито всплеснула руками. — До суда ещё не скоро, да и с теми, кто кляузу подал, я уже сговорилась. Не станут более меня преследовать.

— Значит, всё закончилось?

Полина поджала губы и отвела взгляд.

— Чёрт… Что ещё? — спросил я, почуяв очередную беду.

— Те отстали. Деньги я им возвратила все до копейки и ещё обещала немного сверх того. Вот за сервиз получу — должно хватить… Только есть ещё один человек. Он пока жалобы не подавал и, думаю, не подаст. Но я его, Лёша, очень боюсь. Даже не знаю, что теперь делать.

— Что ещё за человек? — насторожился я.

Полина на миг замялась.

— Убивец он.

Так я и знал, что добром всё это не кончится. Но на этот раз пусть сама выпутывается. С меня довольно. И у себя укрывать не стану.

— Мой тебе совет, сестрица, — сказал я решительно. — Брось всё и уезжай куда-нибудь подальше. Хоть в Петербург. Россия большая — поди сыщи тебя.

— Деньги он мне должен, а теперь залог обратно требует… Только залога-то уже нет. Срок ещё не вышел, но я была уверена, что выкупать он его не станет. А деньги, сам понимаешь, мне в Туле срочно нужны были… На тебя-то никакой надёжи.

— Совсем опухла? — не выдержал я. — Совесть-то имей! Я тебе что, кошелёк?

— Ой, прав ты, Лёшенька, прав, — виновато залепетала Полина. — Только он меня искать станет. Я его знаю.

— Я ж тебе говорю: уезжай и…

— Он и про тебя ведает, — перебила она и потупила глазки. — И сюда может прийти, если меня не сыщет.

Я уставился на сестрицу.

— Это ещё почему?

— Я ему сказала, будто залог у тебя в доме хранится… Не серчай, Лёша. Я тогда другого выхода не видела, — затараторила Полина. — Он воровать умеет, человек опасный. Собачихом его кличут. Остальные при нём так, мелюзга одна, а этот — серьёзный.

Услышав кличку, я невольно усмехнулся, припомнив фильм «Бумер». И тут меня неожиданно осенило.

— А подельники у него, случаем, не Еремейка и Петруша?

— Откуда знаешь?

— Пытались они меня ограбить! Я ещё думал, новая служанка навела. Гульнара.

— Не Гульнара она, — покачала головой сестрица. — Но да, с ними заодно. Ох-ти… делов-то я натворила.

— Хватит причитать, — оборвал я её. — Сказывай, где их найти.

— Ой, Лёшенька, опасно это… — Полина заметно струхнула. — Да и не знаю я, где они обретаются.

— Один я туда не полезу. Возьму кого-нибудь из военных, не дурак. И не лги, будто совсем ничего не знаешь. Раз дела с ними вела, хоть какая-то зацепка должна быть. Кто вас свёл? Где они живут?

— Где-то в переулках у Сретенки, точно не ведаю. А на Сухаревке есть у них один старьёвщик. Через него, говорят, и Собачиха сыскать можно.

— Вот вечно от тебя, сестрица, одни хлопоты! — с досадой сказал я. — Хотел сегодня на занятия идти, а теперь опять твои дела разгребать придётся. Ладно, разберусь — и уезжай куда пожелаешь. Только подальше от меня. Дал же Бог родственницу! Жил без тебя и не тужил.

На самом деле вариантов у меня хватало. Можно пойти в полицию. Только никакой гарантии, что там всерьёз займутся этими разбойниками. Можно обратиться к дальней родне — к тому же Полозкову. Граф Дмитрий Николаевич тоже, пожалуй, не откажет, если попрошу. Есть ещё знакомые собутыльники в мундирах, только поди знай, не разъехались ли они уже после коронации.

Но чую, Собачиха с компанией придётся всё-таки валить самому. И довериться в таком деле я могу только Тимохе…

Хотя нет. Владимир ещё! Он хоть и калека, но мужик не робкого десятка. Да и должок за ним имеется.

— Тимоха! Запрягай нашу кибитку!

Из соседней комнаты показалась недовольная физиономия слуги.

— Кабриолетку.

— Вот её и запрягай. — Я повернулся к сестре. — Поля, ступай пока во двор. Мне с Тимохой переговорить надобно.

Полина подозрительно посмотрела сначала на меня, потом на него, но спорить не стала и вышла.

— Владимир? — сразу понял Тимоха, о ком речь. — Да он уж обратно в свой трактир перебрался. Полк-то уехал, пакостей больше ждать не от кого. А насчёт этого дела… — он понизил голос. — Может, ну его к чёрту? Сами куда-нибудь уедем. Россия большая — хрен они нас сыщут. Дом сдашь или продашь…

— Только дело новое затеяли… И куда бежать? Владимира же можно нанять.

Тимоха скривился.

— Он тебя потом этим шантажировать сможет. Да и не факт, что один троих уложит… Хорошо Полька тебя подставила, ничего не скажешь. И зачем ты вообще с этой бабой связался?

Как всегда, ара рассуждал здраво. Вот только крепок он был задним умом. Сейчас-то что делать?

— А что там хоть за залог? — продолжил Тимоха после короткой паузы. — Может, проще деньги этому Собачиху вернуть — пусть подавится?

Я выглянул во двор.

— Поль! Иди сюда, вопрос есть!

Сестрицы нигде не было видно. Кажется, ушла за дом. Наверное, нужда приспела.

Через минуту Полина всё-таки показалась из-за угла.

— Чего тебе, братец?

— Что там за залог?

Она сразу как-то сникла.

— Утварь церковная… богатая, — нехотя призналась Полина. — Потир, дискос… Я всё на две тысячи оценила. А неделю назад за три продала. Деньги нужны были, чтобы в Туле откупиться.

— Ты чего⁈ — вытаращил глаза Тимоха. — Краденое из церкви в залог взяла? Татьба значит церковная?

Такого святотатства, похоже, он даже от моей ушлой сестрицы не ожидал.

— Видит Бог, не хотела! — Полина торопливо перекрестилась. — Да разве с ними поспоришь? Страшно было отказать. А потом деньги мне срочно понадобились, вот и продала, дура. Всё уже в Петербург отправили, а оттуда, сказывают, дальше повезут.

— Погоди, — нахмурился я. — Так чего Собачих от тебя теперь хочет?

— Залог обратно! Срок-то ещё не вышел. Я была уверена, что выкупать не станет, а он возьми да явись! А отдавать мне нечего…

— Зае… Зашибись, — подвёл итог Тимоха и покачал головой. — В полицию надо идти.

— Да нельзя! — испуганно вскинулась Полина. — Утварь-то из церквы украдена!

— Да не с повинной туда идти, — поморщился он. — Чтобы этих ухарей поймали.

— Куда там! — Полина досадливо махнула рукой. — Осторожные они. Полиции Собачих не первый год известен, а всё на свободе гуляет. Вот если бы ему самому шкурку попортить, чтобы впредь знал, как дворянке угрожать…

Вот ведь паскудная баба: стоило появиться надежде решить проблему чужими руками, как уже о мести заговорила. А минуту назад тряслась от страха как осиновый лист.

И тут у меня в голове родилась идея.

В полицию идти смысла не было. Ну, не верю я местным пинкертонам. Шереметев, конечно, помочь может, только из-за такой сестрички я весь свой авторитет перед ним растерять могу. К государю с подобным делом соваться — вообще смешно.

А вот Полозков — другое дело. Родство у нас, конечно, седьмая вода на киселе, но всё-таки родня. По-семейному, глядишь, и поможет.

— Ты нашу кибитку когда запрягать будешь? — вперил я взгляд в Тимоху.

— Кабриолетку, — привычно поправил тот. — Не успел ещё, сам же отвлёк. Дай пять минут.

— Ты куда? Я с тобой! — Полина тут же вцепилась мне в рукав.

— Куда ещё со мной? — поморщился я. — Чёрт… Фёкла ведь до сих пор не пришла. Дождаться бы кухарку.

— Какая Фёкла? — не поняла сестрица.

Я только махнул рукой.

Но поварихи всё не было. Терять из-за неё время я больше не собирался, поэтому велел Полине сидеть в доме и не высовываться, а сам с Тимохой отправился к Полозкову.

Он, по счастью, оказался дома.

Под насмешливыми взглядами слуг, а точнее — служанок Полозкова, Тимоха нахохлился и остался сидеть в кабриолетке. Да уж, не скоро ему забудут конфуз в этом доме.

А я отправился к Александру Владимировичу.

— Рад, рад тебя видеть, Алексей! — приветствовал меня Полозков. — Как твои стишки? Пописываешь?

— Стишки? Да вот граф Шереметев давеча предложил книжку издать. С рисунками. Причём художников хороших уже нашёл. Но то дело будущего. Я к вам нынче по другой надобности… Не особо красивой, признаться, но вам как родне довериться могу.

Полозков посмотрел на меня с интересом.

— Ну, садись. Поведай, чем на этот раз судьба тебя обидела.

Скрывая некоторые подробности, особенно историю с церковным залогом, я рассказал всё как есть.

— М-да… — протянул Александр Владимирович, когда я закончил. — Вот уж действительно чужие грехи приходится расхлёбывать. Впрочем, не думаю, что эти люди решатся явиться к тебе в дом.

— Уже являлись, — невесело усмехнулся я.

Полозков нахмурился.

— Вот как? — Он немного подумал. — Хорошо. Есть у меня один знакомый человек в чинах — поговорю с ним. А покуда, для твоего спокойствия, дам тебе своего слугу. Он хоть и немолод уже, но человек надёжный и, если понадобится, за тебя постоять сумеет.

Дом на Никольской встретил нас подозрительной тишиной. Даже Моргун, обычно радовавшийся возвращению в стойло, вдруг заупрямился перед воротами, захрапел и мотнул башкой.

— Чует кого-то, — негромко сказал сидевший рядом со мной слуга Полозкова.

Звали его Федотом. На вид мужику лет пятьдесят, седина в бороде, ростом не богатырь, да к тому же заметно сутулый. Я сперва даже удивился, кого это Александр Владимирович мне в защитники определил. Однако взгляд у Федота оказался серьёзный, а держался он спокойно и уверенно. Да и вооружён был, как выяснилось позже.

Тимоха натянул вожжи, останавливая коня, и, нахмурившись, проворчал:

— Ворота почему-то открыты. Я сам закрывал, точно помню.

— Полина! — крикнул я из кабриолетки.

Никто не ответил.

Я соскочил на землю и уже хотел бежать во двор, но Федот поймал меня за рукав.

— Не спешите, барин. Коли чужой кто в доме, он вас, может статься, и дожидается. Осторожнее надобно.

Я понимал, что он прав, но медлить всё равно не хотел. Федот тем временем отпустил мой рукав, достал из-за пояса короткую дубинку, похожую на обрезанный черенок лопаты, и первым вошёл во двор.

Мы двинулись следом. Тимоха прихватил из кабриолетки топорик, который всегда возил на всякий случай, а я вынул свой деринджер. Маленький, зато заряженный и готовый к выстрелу. Калибр, конечно, невелик, но сейчас и такой лучше, чем ничего.

Стараясь ступать неслышно, мы осторожно поднялись на крыльцо, прошли по коридору и заглянули в гостиную.

Полина стояла у стены, прижав руки к груди. Перед ней, спиной ко мне, возвышался широкий мужик в сером кафтане.

— Где добро моё? — глухо вопрошал он. — Не заставляй меня сердиться, барыня.

— Нет его здесь!

— Сама говорила, что у братца спрятала.

Я вскинул свой пистолетик.

— Собачих!

Мужик обернулся.

Лицо у него оказалось самым обыкновенным. Не злодейское, не разбойничье, без шрама через всю рожу. Круглое, мясистое, даже почти добродушное. Только глаза холодные.

— А вот и братец, — ощерился он. — Сам пришёл.

— Руки подними! Хенде хох! — выпалил я первое, что пришло на ум.

Мужик посмотрел на пистолет, потом на меня и усмехнулся.

— Из него ещё попасть надобно, барин.

И с той же улыбкой на добродушном лице двинулся ко мне, чуть наклонив голову.

Я выстрелил. Что хорошо курок нажать только надо.

Хлопок оказался неожиданно громким для такой малявки. Попал или нет, понять не успел. Собачих взревел, бросился вперёд и ударом кулака выбил пистолет из моей руки. Мы оба рухнули на пол. Я тут же получил локтем в лицо, а секунду спустя под ребро вошло что-то острое.

Боли сначала не было. Только дышать вдруг стало трудно.

Собачих поднялся надо мной, сжимая нож. На рукаве его серого кафтана расплывалось тёмное пятно. Значит, я всё-таки попал.

— Убью, — сказал он без всякой злости.

И тут сзади Федот со всего маху приложил разбойника дубинкой по голове.

И чего я сам вперёд полез, как идиот? Надо было Федота пропустить.

Собачих пошатнулся, но не упал. Развернулся и полоснул ножом в сторону Федота. Тот успел отскочить, следующий выпад принял на дубинку, а потом шагнул ближе и врезал мужику по горлу.

Тимоха тоже не остался в стороне. Подскочил сбоку и обухом топорика саданул разбойника в висок.

Собачих мешком свалился рядом со мной.

— Лексеич! — заорал Тимоха. — Ты… ты чего лежишь⁈

Я хотел ответить, что отдыхаю. Но вместо слов из горла вышло лишь какое-то бульканье. Где-то рядом Полина кричала не переставая.

Федот опустился на колено, рванул на мне рубаху и прижал ладонь к боку.

— Жив. Лекаря надо!

— Я сбегаю! — Тимоха метнулся к двери.

— На лошади, дурень! — бросил ему вслед Федот.

— Сам знаю! — огрызнулся Тимоха, не оборачиваясь.

Смешно. Лежу в луже собственной крови, рядом, может, мёртвый Собачих, Полина воет, Федот пытается рассмотреть дыру у меня в боку, а я думаю о том, что Тимоха сейчас опять обидится на «дурня». От меня-то он к такому уже привык, а вот от посторонних, да ещё неблагородных, не терпит.

Потом потолок поплыл.