Глава 29

Утро началось не с завтрака и даже не с привычного Тимохиного ворчания, а с приезда Стёпы. Евстигней явился важный, гладко выбритый, в чистом сюртуке и с таким видом, будто не в гости к приятелю пришёл, а в Сенат с докладом пожаловал. Ну или жениться надумал. В университет он, помнится мне, ходит в одежде попроще.

— Ну? — спрашиваю я. — Надумал чего?

— Надумал, — кивнул он. — Всю ночь почти глаз не сомкнул. Черепанов дело предлагает серьёзное. Только ты, Лёша, с ним один не договаривайся.

— Почему это? — ничуть не обиделся я на такое недоверие. Да и не собирался я ехать один: привилегия на двоих выдана, стало быть, без второй подписи всё равно не обойтись.

— Потому что он богатый, опытный, — мрачно ответил Стёпа. — А ты азартный, доверчивый и любишь умничать.

— Прекрасная характеристика. Особенно от человека, который сам недавно чуть не загубил ценную закваску.

— Но не загубил же, — невозмутимо парировал он. — Стало быть, осторожность моя полезна.

С этим спорить было трудно.

Черепанов ждал нас не в трактире, а у себя на квартире. Вернее, в снятом на коронационные дни доме — большом, удобном и до того купечески основательном, что даже крыльцо выглядело добротнее и богаче всего моего домишки на Никольской.

У крыльца стояло три запряжённых экипажа, лакей в сенях держался не хуже дворецкого, а в воздухе пахло свежим деревом, табаком, крепким чаем и деньгами. Деньги, как я уже успел заметить, в этом веке пахли особенно отчётливо. Натуральный такой запах: кожи, сургуча, бумаги и уверенности в завтрашнем дне.

— Ага! Вот и изобретатели пожаловали! — громогласно встретил нас Валерий Алексеевич.

Он вышел сам, без всякого жеманства, и пожал мне руку так крепко, что я едва не вспомнил всех святых разом. Евстигнею тоже пожал — и не как человеку второстепенному и бедному, а как полноправному участнику дела. Стёпа это заметил и сразу приободрился.

— Прошу, господа. У меня всё готово: чай, закуски, бумаги. Как положено по русскому обычаю, сперва согреемся, потом станем грабить друг друга по-христиански, — хохотнул Черепанов.

— Мне уже нравится начало, — признался я Стёпе по пути в кабинет.

— Не радуйся прежде времени, — тихо буркнул он. — У таких людей начало всегда приятное.

Нас провели в просторный светлый кабинет с тяжёлым столом, двумя книжными шкафами, картой Самарской губернии на стене и несколькими лампами на полке. Лампы-то меня сразу и заинтересовали: масляные, добротные, с искусной металлической работой. Не роскошь, но товар вполне приличный.

— Мои, — перехватил мой взгляд Черепанов. — Вернее, заводик мой делает. Пока не бог весть что получается, однако ж раскупают. Купцы берут, приказные, богатые мещане. Дворяне тоже покупают, коли не желают за французскую красоту втридорога платить. Чем богаты, тем и рады, как у нас говорят.

— А чем заправляют? — полюбопытствовал я.

— Маслом. Конопляным, льняным. Китовый жир тоже идёт, если кто роскоши желает. Воняет, конечно, чадит, но светит. Народец привык.

— Вот от этой привычки и станем отучать, — сказал я. — Вернее, приучать к новой. К хорошей.

Черепанов уселся за стол, налил нам чаю и придвинул блюдо с какими-то крендельками, обсыпанными сахаром и корицей.

— Ну-с, рассказывайте ещё раз, я признаться в деталях хочу разобраться. Что за масло, отчего горит чище и с чего покупателю быть уверенным, что оно дом к чёртовой матери не спалит?

Стёпа собрался, хоть и вижу робеет, но вступил в беседу:

— Дом может сгореть и от обычной свечи. Вопрос в фитиле, тяге, расстоянии до пламени и качестве очищения.

Черепанов посмотрел на него одобрительно и даже весело.

— Это мне нравится. Не «чудо» какое-нибудь, а «качество очищения».

Евстигней от похвалы смутился, но быстро оправился и стал сыпать подробности от души:

— Сырьё надобно брать не всякое. Белая нефть не обязательна. Главное — очистить его от тяжёлой вони и смолистости. Гореть оно должно ровно, без копоти и сажи.

— И лампа нужна другая, — напомнил я.

— Да, Алексей прав, — согласился Степа. — Резервуар ниже, фитиль плоский, ровно подрезанный, и стекло, чтобы тяга была. Без стекла толку меньше.

— Стекло, стало быть, обязательно? — нахмурившись, уточнил Черепанов.

— Для хорошей лампы — да, — подтвердил я. — Можно и без стекла, конечно, но такая лампа разве что для кабака сгодится. А нам нужна такая, чтобы и в гостиной в богатом доме поставить не стыдно было и чистый свет давала.

— Чистый свет… — повторил Черепанов, — Неплохо звучит. Может и название такое оставить за изобретением?

— Звучит действительно хорошо, но продавать будем под другим названием, — сказал я. — Нужно одно слово, короткое и непохожее на прочие масла.

— Ты уже назвал — керосин, — напомнил хозяин. — Слово чудное, незнакомое. Откуда взял?

— От греческого «керос» — воск, — ответил я. — А окончание прилепил, чтобы по-научному звучало. Восковое масло, значит. Керосин.

Про себя, конечно, поворчал: вот пристал! Будто я помню, почему керосин назвали именно керосином⁈ Хорошо ещё, Стёпа давеча обмолвился о греческом происхождении слова — за это и зацепился.

— Керосин… — снова повторил Черепанов. — Есть в слове что-то заморское. Но купец запомнит, а дворня у своей барыни завсегда переспросит.

— «Керосин» напишем на ярлыке — и уже будто товар особенный, — поддержал меня Евстигней.

— Вот именно. Белая нефть — сырьё или полутовар. Осветительное масло — название слишком общее. А керосин — уже бренд, — сказал я, не удержавшись от словечка из будущего.

— Бренд? — не понял Черепанов. — А-а… Клеймо, что ли? Или торговое имя?

Стёпа тут же оживился.

— Вот! Торговое имя. Надобно в условии прописать: под названием «керосин» отпускается лишь очищенное масло, принятое нами по пробе. И лампы к нему — особого устройства.

Обсудив ещё несколько мелочей, Черепанов отставил чашку и перешёл к главному:

— Что ж, господа… Продать мне вашу привилегию я более просить не стану. Не желаете — и не надо. Да и впрямь, коли от государя пожалована, продавать её на сторону некрасиво. Предлагаю товарищество. Вы двое входите привилегией и знанием. Я — заводом, мастеровыми, капиталом, лавками, связями и снабжением. Первые пробы делаем на моём заводике. Получится товар — выпускаем малую партию. Сперва Москва, после Нижний, Казань, Самара, Саратов. На Волге всё продастся, что горит и светит.

— А прибыль? — спросил Стёпа.

— Вот сразу видно делового человека, — одобрил Черепанов. — Каковы ваши предложения?

Тут я решил взять инициативу в свои руки.

— Мы рассудили так. После покрытия всех расходов чистая прибыль делится на десять долей. Мне и вам по четыре, Евстигнею — две. Он будет смотреть за производством и качеством, да и половина прав по привилегии принадлежит ему. Что до меня… идея моя, вторая половина привилегии тоже, да и не получили бы мы её так скоро, кабы я стихами государю не угодил. Могу ещё денег внести, но немного — тысячи три ассигнациями.

— Деньги у меня есть, — задумчиво проговорил Черепанов. — Я всякий излишек в работу пускаю. Насчёт долей предложение почти справедливое: без тебя не было бы самой новинки. Я бы, пожалуй, и половины тебе не пожалел.

— Почему так щедро? — насторожился я.

— Потому что я не дурак, — спокойно ответил Валерий Алексеевич. — Без вас получу обычную лампу и обычное масло. С вами — новинку, имя, привилегию и историю. А история нынче продаёт не хуже самого товара. Молодой поэт, любимец публики, автор «Бородино», изобретатель нового света… Да московская знать в очередь выстроится.

— Не изобретатель, — поправил Стёпа. — Мы только способ очистки предложили да лампу приспособили.

— Покупателю всё равно, — отмахнулся Черепанов. — Он любит сказку.

Я вынужден был признать, что мыслил помещик-миллионщик правильно. Даже слишком правильно, отчего расслабляться рядом с ним не следовало.

— Но предложу иное, — продолжил он. — За производством смотреть можете, тут согласен. А управление моими людьми оставьте мне. Не стану менять испытанных приказчиков на человека нового, пусть и учёного. Замечания делайте, пробы принимайте, но распоряжаться заводом будет мой человек. И не спорьте: опыта у меня поболе. Теперь о долях. Мне — половина…

Вот чёрт языкастый! Только что половину мне отдавал.

— … тебе, Лёша, треть, а остаток — вам, господин Урядов.

Евстигнею выходила шестая часть, то есть без малого семнадцать процентов. И вместе мы получали ровно половину. Доверять-то я Черепанову доверяю, только всех местных законов не знаю. Наверняка найдётся какая-нибудь хитрость для того, у кого контроль над делом и счётными книгами.

— Отчего так? — спросил я.

— Извольте взглянуть на расчёты, — Черепанов подвинул к нам бумаги. — Вот какие расходы предстоят. А вот соглашения с купеческими домами. Связи, судари мои, тоже капитал. Мало товар изготовить — надобно ещё знать, куда его пристроить. Вы этого не учли. Потому половина мне.

Подумав, я всё же сделал попытку дожать помещика. Да, не все его активы мы учли, но и у нас с Урядовым кое-что за душой имелось.

— Половина — много. Мне трети хватит, а Евстигнею оставьте две доли, как мы предлагали. И ещё учтите: одна такая лампа уже у государя, и граф Шереметев вчера сам спрашивал о «новом свете». У вас купеческие связи — не спорю, вещь нужная. Чем больше мест продажи, тем больше заработаем. Но и у меня, выходит, связи имеются. А в нашей империи сами знаете, какие связи порою важнее.

Я достал привилегию и бумагу из дворцовой канцелярии, после чего ткнул пальцем в нужное место.

— Мне дозволено представить новый товар ко Двору и, если его одобрят, поставлять для дворцовых надобностей.

— Однако… — протянул Черепанов и потянулся к бумагам. — Позволите?

— Мне хватит и того, что Валерий Алексеевич предложил, — некстати влез мой компаньон, чуть не запоров всю мою торговлю.

Я тихонько, но от души пнул друга под столом. Хозяин, к счастью, не заметил: вчитывался в бумагу. А Стёпа, дурак, только скривился.

— Что ж… ваша правда, — наконец признал Черепанов. — И сама привилегия денег стоит, и история, и связи. Я ведь сам только что о том толковал. Раз господину Урядову довольно шестой части, пусть так и будет. Вам же предложу тридцать пять частей из ста. Остальное — мне.

Быстро считаю в уме: тридцать пять процентов мне, шестнадцать и две трети Стёпе, Черепанову — сорок восемь и треть. У нас с Евстигнеем получается чуть больше половины на двоих — примерно пятьдесят два процента. Контрольный пакет, если по-современному, хоть и с мизерным перевесом.

— Согласен, — сказал я быстрее Стёпы.

— Через два года, коли дело станет крепко, доли можно будет пересмотреть, — добавил Черепанов. — Но завод, мастера и лавки как были моими, так моими и останутся.

— А привилегия останется нашей, — вставил Стёпа.

— Разумеется.

— И название «керосин» без нашего согласия вы никому отдельно не передаёте.

Черепанов кивнул.

— И качество принимает не только ваш приказчик, но и наш человек, — продолжил ставить условия Евстигней.

Хозяин почесал бороду.

— Ваш человек — это вы?

— Пока я.

— Добро. Но счёт ведут мои люди, — твёрдо сказал Черепанов. — Вы же вправе проверять книги когда пожелаете. Раз в месяц — счёт доходам и расходам, раз в полгода — общий итог. Прибыль выдаём серебром либо ассигнациями по установленному на день расчёта курсу.

— По рукам, — хором согласились мы с Урядовым.

Дальше пошли скучные, но необходимые разговоры. Решили сырьё сперва брать малыми партиями, не гнаться сразу за тысячами вёдер. Для опытной продажи изготовить двести ламп: сто простых, пятьдесят получше, двадцать пять богатых и ещё двадцать пять таких, чтобы хоть императрице показывай.

Масло отпускать в жестяных сосудах и стеклянных бутылях, а на каждой таре непременно клеить бумажный ярлык: «Керосин. Очищенное осветительное масло нового состава. Для ламп особого устройства».

— «Нового состава» не надо, — сказал я.

— Отчего? — удивился Валерий Алексеевич.

— Начнут спрашивать состав. Лучше так: «Очищенное осветительное масло для ламп нового устройства». Туманно, солидно, и никто не поймёт, где именно спрятан секрет.

— А ниже: «Горит без копоти при верном употреблении», — предложил Стёпа.

— Вот это хорошо, — одобрил Черепанов. — Одно лишь «без копоти» писать боязно.

— Не боязно, а продающе, — возразил я. — Но мелко приписать всё же стоит: «При исправном фитиле, стекле и надлежащей очистке горелки».

— Ты точно помещик? — рассмеялся Черепанов. — Деловая жилка у тебя куда крепче дворянской.

После этих слов Валерий Алексеевич окончательно решил, что чай пора заменить вином. Но Стёпа проявил неожиданную твёрдость:

— Сперва бумага.

— Да будет вам бумага! — отмахнулся Черепанов. — Сейчас кликну писца.

Писец нашёлся тут же, будто жил в соседнем шкафу. По крайней мере, вышел он именно оттуда… А нет, за неприметной дверцей оказалась маленькая комнатка. Немолодой уже, сухонький, с чернильными пальцами мужичок.

— Пиши, — велел Черепанов. — «Соглашение о совместной выделке и продаже очищенного осветительного масла под названием „керосин“ и ламп к оному».

Перо послушно заскрипело по бумаге.

— Стой, — вдруг остановил я. — Внеси ещё пункт: на вывесках и ярлыках дело именуется не «Голозадов, Урядов и Черепанов»…

Перо писца замерло. Черепанов уставился на меня. Стёпа тоже.

— А «Черепанов, Урядов и Воскресенский».

— Литературный псевдоним, — понимающе кивнул Валерий Алексеевич. — Что ж, на вывеске можно. Но в самом соглашении, извини, будет Голозадов.

— Ну что, господа, — сказал Черепанов, когда последняя страница была исписана и посыпана песком, — помолимся о нашем новом деле или лучше выпьем за будущий успех?

— Лучше подпишем, — сказал Стёпа.

— А потом выпьем, — добавил я, хотя мне ещё предстояло пить на приёме.

Подписались. Черепанов — крупно и уверенно, с широким росчерком. Я — вполне прилично, хотя рука чуток дрогнула. Стёпа же выводил буквы долго и старательно.

Когда мы вышли от Черепанова, день уже был в самом разгаре. Тимоха, дожидавшийся у пролётки, недовольно зыркнул на нас.

— Долго же вы. Я уж думал, продали тебя, барин. Или Стёпу.

— Почти, — сказал я. — Только не нас, а светлое будущее.

— Задорого?

— Надеюсь.

Стёпа молча сел в пролётку, прижал к груди свою копию соглашения и вдруг сказал:

— Лёш… спасибо тебе.

— Не благодари, — отмахнулся я. — Лишь бы не прогореть.

— Не прогорим, — улыбнулся компаньон.

— Хорошо бы, — ответил я. — А то слово красивое пропадёт. Керосин.