Глава 2

Володя, конечно, сукин сын — но это мой сукин сын, и что заступился за него, я ни капли не жалел. А что косяки порет… так, пардон, у кого их не бывает?

Даже если объявится позже — в хлебе-соли ему не откажу. Другое дело, что жить у меня уже, считай, негде. Разве что на второй этаж его определить: площадь там приличная. Только вот беда — с утеплением я ещё не закончил.

— Там эта… Лизавета для тебя расстаралась — торт удумала испечь, — сообщает Тимоха, собирая манатки для переселения в свою каморку.

— Ну-ну, посмотрим, что за торт. Небось простой пирог с вареньем. А чего ты ворчишь-то? Вроде баба ладная — порядок кругом…

— А чего ж мне не ворчать? Я — в каморке, а они там… У них, между прочим, места больше, чем у тебя в покоях.

— Так ведь зима не за горами. У нас она, знаешь ли, поболе полугода длится, а морозец и под тридцатку прихватить может. Машин нынче нет, так что, уж поверь, сейчас холоднее, чем в будущем. Нет, если ты наверх рвёшься…

— Да знаю я, не тупой. Прав ты, конечно: тут печка за стенкой, а там как ещё выйдет — неизвестно. Да и как тебя одного оставить? Я, считай, твоя последняя линия охраны!

— Ой, не смеши. С такой-то охраной… — я зевнул во весь рот. — Чёрт, недоспал, что ли? Разбудишь, как тортик будет готов.

— Там ещё пироги завели — сейчас на кухню придут, греметь начнут. Ничего, я прослежу, чтоб тебя не будили.

Тимоха мою язвительность насчёт своей охранной функции пропустил мимо ушей.

Подремать мне, разумеется, толком не дали, ведь готовка — дело не только шумное, но ещё и очень ароматное. Не знаю, как там должен пахнуть тортик, а вот сдобные пироги из своих покоев я учуял сразу.

Выхожу в добром расположении духа и тут же натыкаюсь на конфликт: Лизавета лупит Тимоху, да ещё и с каким-то вдохновенным остервенением. Тому, конечно, не привыкать — терпит. А раз терпит — значит, виноват-таки, цыганская морда!

Хотя, может, и не цыганская… но что-то в нём определённо намешано. Может, от жидов что досталось? К тому же управляет всем этим хитровымешанным набором мозг прошаренного армянина. Поди угадай, чего он ещё утворит.

— Не убей мне конюха, Лизавета, — добродушно замечаю я, наблюдая эту сцену, прислонившись к дверному косяку. — Он, между прочим, денег стоит.

— Вперёд барина пирог унёс! — пышет возмущением кухарка, отдуваясь. — Только что за спиной маячил, всё тёрся да юлозил, как кот мартовский, — и глянь! Нет одного пирога!

— Так чего ты его с кухни не гонишь, раз трётся рядом?

— Я думала он в дурном смысле тёрся, а он… пирог утащил! С малиной!

От такой простоты нравов я заржал в голос и тут же передумал наказывать воришку. Во-первых, пироги с малиной мне не особо заходят. Да и досталось тому уже изрядно, так что почти целиком сожранный трофей Тимоха, считай, честно заработал — своими боками и утратой Лизаветиной веры в чистоту… тьфу ты, в похотливые намерения конюха.

— Такого я от тебя не ожидал! Жаль, пороть тебя некому. Нанять, что ли, палача какого? — стращаю я товарища, когда мы остались наедине. — Зачем ты ей мешал-то там?

— Я следил! — обиженно буркнул Тимоха.

— Думаешь, отравит? А на кой ей это?

— Да нет… просто, ну, всякое бывает… антисанитария там, мухи какие… — замялся он. — Но вроде ничего. Чистоплотная девка. Только рука уж больно тяжёлая.

Он выразительно потёр ушибленный бок и поморщился.

— Барин, снедать будете? С пылу с жару, и водица с самовару! — торжественно, не дожидаясь разрешения, вносит на подносе пироги кухарка. — С визигой есть, с курой, мясные, с капустой…

Баба она бойкая: и стихи знает, и спеть может, и сплясать — не зря прежде гостей в кабаках развлекала.

— С малиной вот только нет, — добавляет Лиза, ставя поднос на стол. — Сделать могу, да уже позже.

При этих словах она глянула на Тимоху с таким гневом, что иной бы от страха ежа родил. Но аре на такие взгляды обычно плевать.

— Вкусные? — интересуется Тимоха, наблюдая, как я ем уже четвёртый подряд пирожок.

— Ага. Тебе не предлагаю — ты свой уже слопал.

— Ой, он самый маленький был… Да и с малиной я, если честно, не очень…

— Твои проблемы. Кстати, щи вчерашние ещё есть, — напоминаю я равнодушно.

— А торта кусочек дашь?.. — не унимается ара, глядя на меня глазами голодной собаки.

— Лизавета! Когда торт будет⁈ Пирогами уже сыт, — кричу я в сторону кухни.

Но Лизавета, видно, отлучилась — то ли до ветру вышла, то ли к маменьке поднялась.

— Метнись-ка, кабанчиком, глянь, что там на кухне, — даю команду Тимохе.

— Да стоят коржи, пропитываются. Ещё крем она взбила, безе там какое-то… И надпись шоколадом будет, — докладывает проныра, оживлённый в предвкушении столь изысканного лакомства.

— Ух ты… — впечатлился я. — Жаль только, чай у нас дрянной. Надо будет получше прикупить. Кстати, давал я тебе команду поискать комбучу. Нашёл?

— Чайный гриб? Неа. Нигде нет, и слыхом не слыхивали про такой.

Тут в ворота застучали — да так громко и требовательно, что сразу стало ясно: незваные гости уверены, что им тут непременно будут рады.

— Тимоха! — мотнул я головой.

— Черти какие… — вернулся он минут через пять, когда я уже дегустировал, как выяснилось, вполне приличный тортик. — Еле ушли.

— Кто?

— Офицерики. Один уже был у нас давеча, и ещё трое незнакомых — все уже пьянющие. И это с утра-то⁈ Сказал им, что тебя нет.

— И правильно сделал! Меня нет ни для кого. Вот, Лизавета, как надо! — учу я прислугу.

И в самом деле — зачем мне бухать с офицерами? Ни пользы, ни смысла. Сплошной отток бюджета и времени. Да и понравиться ещё им ходить — потом не отвадишь. С другой стороны, коронация закончится — разъедутся, поди.

— Ну, режь себе кусок — заслужил! — великодушно разрешаю я, и тут же одёргиваю: — Э… куда такой ломоть? Жопа слипнется! И розочку не трожь — она для антуражу!

Молодец, Лизавета. Пожалуй, такую вкуснятину, да ещё и красиво изукрашенную, не стыдно и гостям подать.

Матрёна у меня, конечно, кухарка тоже искусная, но больше по деревенским кушаньям. А тут — прямо барское лакомство!

После обеда идем прошвырнуться по городу. Карету запрягать смысла нет: визит мы никому официально не наносим, да и Тимохе с лошадьми возиться не очень хочется. Так что идём по ещё летний Москве пешком, без спешки.

Вдруг слышу за спиной знакомый, слегка заплетающийся голос.

— А-а, вот ты где! Господа! Алексей, к которому мы в гости намеревались наведаться, сам здесь прогуливается!

Оборачиваюсь и вижу пьяненького поручика Геннадия Марьина. Помнится, непутёвый местами Сёма нас когда-то знакомил. Геннадий, конечно, знает, где я живу, да и Лизавету мою знает — вместе ведь бухали в отдельной комнате трактира, когда я со своей… пусть пока кухаркой, и познакомился.

— А я тут! — говорю я, изображая радость от встречи. — Не застали, стало быть, меня дома? Какая жалость…

— А эту морду я видел, — бесцеремонно тычет в живот Тимохи один из спутников Марьина. — Он нам и сказал, что барина нет.

Военных было трое. Интересно, куда делся четвёртый? Ведь приходили-то вчетвером…

— Так он сразу и побежал меня известить, — ловко выкручиваюсь я. — Мол, гости дорогие пожаловали. Я свою прислугу вышколил!

— Ну так пойдём уже к тебе, — вмешивается другой спутник Геннадия, целый ротмистр, довольно смазливый на лицо. — Что мы всё по трактирам да по трактирам?

— Рад бы, господа, — вздыхаю я, — да встреча у меня нынче назначена.

— С кем же?

— Дела амурные, — туманно поясняю я. — Не прийти никак нельзя: опозорю фамилию.

Фамилию мою они, к счастью, точно не знают. А то бы, чего доброго, расхохотались, отпустив что-нибудь вроде: «Голожоповых, дескать, трудно опозорить…»

— Да что же ты, братец… — начал было формулировать мысль Марьин, но не успел.

— Лешенька! Ты ли это, дружок? — раздалось вдруг из проезжающей мимо кареты.

Поворачиваю голову — и оп! Ещё одна вдова. Та самая… с внушительным декольте. Как же её… Ирина Родионовна! Клик! Точно, мадам Клик.

Вот ведь штука… снова Ирина. Везёт мне на вдовушек с этим именем. Хотя последняя из них, помнится, предпочитала именоваться Ирэной.

С мадам Клик мы познакомились на вечере у госпожи Хитро. Потом была бурная ночь, которая, судя по всему, произвела на даму за тридцать весьма благоприятное впечатление. После того раза мадам я больше не навещал.

И вот — столкнулись в большом городе, да ещё и в самый подходящий момент.

— Ох и хороша! Теперь понимаю тебя, Лёшка, — ахнул Гена, мгновенно признав мой повод не бухать с ними за вполне весомый.

Два других офицера, может, и были не согласны, но среагировать не успели, ибо оба были пьяны-с. Хотя нет — один всё же буркнул:

— Что есть, то есть… хороша!

— Ирочка, иду! — громко откликнулся я, даже не подумав добавлять «Родионовна».

— Всё, господа, прощайте, — махнул я рукой офицерам. — Тимоха, на облучок!

Зачем Тимоху с собой тащу? Так эти черти мигом бы прицепились и потребовали пустить их со слугой ко мне в дом бухать. Ну их к лешему.

Марьин ещё что-то крикнул мне вслед, опомнившись, — не иначе как денег хотел занять. Ну или выпросить на продолжение попойки.

— Что же ты, Лешенька, ко мне дорогу-то совсем забыл? — мягко укоряет Ирина, обвив меня руками за шею, совершенно при этом не стесняясь своей служанки.

Той самой… секс-бомбы. На неё я, конечно, только облизываюсь — зато с Иришкой сегодня намерен оторваться по полной.

— Да я всего второй день как из имения воротился, — оправдываюсь я. — Сама знаешь: урожай год кормит. Староста у меня нынче выкупился, пришлось нового искать, да хозяйством заниматься — не до визитов было.

А вообще, признаться, остался у меня после той ночи с вдовой неприятный осадок. Когда она, прощаясь, сунула мне в руки ассигнацию — сотню. Будто я жигало какой. Человеку из будущего в теле Алёшки такое было решительно не по нутру. Да и самому Алёшке, думаю, стало бы неловко.

— А ты не говорил, что знаком с Бобчинским, — замечает Ира уже в пути.

— Не знаю никаких Бобчинских! — отбрехиваюсь я.

— Ну там, с тобой был… — настаивает она.

— А… этот твой кавалер, что оказался таким болваном, что променял тебя на Мари? — с трудом припоминаю я.

Лесть, как и следовало ожидать, зашла. Правда, служанка при этом еле слышно фыркнула.

Ехать было недолго, так что особо разгорячиться я не успел — держал себя в руках. Вдовушку лапал в меру и одновременно при этом раздевал глазами сексапильную служанку.

Потом было кино, вино и домино… Шучу, кино и домино не было. Хотя последнее надо будет внедрить — отличное развлечение!

У вдовы решил остаться на ночь. Во-первых, вино оказалось коварным. Во-вторых, Ирина меня просто так всё равно бы не отпустила.

Тимоха тоже остался — для него в покоях слуг выделили место. Ну и что вы думаете? Скотина этот не упустил случая воспользоваться моментом! Та самая аппетитная служаночка, на которую я глаз положил… провела ночь с этим смазливым дамским угодником.

О чём Тимоха наутро, широко зевая, с нескрываемым самодовольством и поведал, когда мы не спеша шли по утренней Москве.

Можно, конечно, и лихача было поймать… да только возле дома мадам Клик такое раздолье лавок, что пройти мимо — просто грех. И это тебе не те лавчонки с церковными да ученическими принадлежностями, что у нас на Никольской. Нет, тут — самые настоящие салоны! К примеру, «Салон мадам Гри».

Вот только что оттуда. Закупился знатно. Взял шёлковый халат, модный зонт, ширму с восточной росписью — поставлю в покоях, чтобы кровать отгородить. А то неловко выходит: гостей зовёшь, а у тебя и кровать, и стол в одной комнате — не комильфо.

Благовония арабские прикупил — иногда запах перебить надобно. Ещё ковёр взял — недорогой, вроде кавказский. Положу у постели: надоело в тапках по студёному полу ходить.

В других лавках тоже нашлось, чем поживиться. Китайский чай в добрых жестяных коробках — нужен? Нужен! Я его даже открыл и понюхал, не стесняясь. Пряностей набрал — ванили, корицы и прочего ароматного. Прихватил фрукты в сиропе да сухофрукты. Кофе тоже взял — в зёрнах, разумеется.

Денег в этот раз вдова мне не предлагала — вместо этого подарила перстенёк. И я, памятуя наставления господ офицеров, что такие вещи брать вовсе не зазорно, подарок принял. Так что тратился нынче из своего кармана.

— Ох, хорошо, что вы вернулись! — обрадовалась нам Лизавета.

— А куда мы денемся? — отшучиваюсь я и тут же настораживаюсь. — Всё ли ладно в доме?

— В доме-то ладно, да вас гость дожидается! — огорошила она меня.

— А зачем ты гостей в дом пускаешь? Не велено же было, — строжусь я.

— Да он в карете на улице вас ждёт. А кабы в дом попросился — и пустила бы. Как такому человеку отказать-то? — искренне удивляется Лизавета.

В калитку раздался вежливый, почти учтивый стук. Значит, тот, кто караулил меня в карете, уже заприметил наше возвращение.

Не думаю, что это корнет Марьин или ротмистр Бобчинский: стук слишком тихий, да и сами алкаши, поди, ещё спят. Так что калитку открываю лично — и сразу понимаю: такому человеку отказать в гостеприимстве действительно никак нельзя.