Глава 28

Сидел он не в доме, а в карете у ворот, что меня даже слегка уязвило. Значит, в гости заехал, а войти побрезговал. Впрочем, может, человек благовоспитанный и просто не хотел ставить хозяина в неловкое положение внезапным визитом.

Да чего я голову ломаю? Сейчас и спрошу.

— Только подъехал. Веришь или нет, и трёх минут не стоим. Отправил к тебе лакея… А вон он, кстати, из дома выходит.

Лакей в сопровождении моего конюха и вправду направлялся к нам. Тимоха, увидев меня, заметно расслабился: как вести себя со столь важным господином, он явно не знал. В дом приглашать? Там тесно, небогато, всё устроено без затей — ещё примет граф такое гостеприимство за неуважение. Не приглашать — пожалуй, ещё хуже будет.

Так что радость Тимохи была вполне понятна. Вот только я и сам пока не представлял, что делать.

Графская карета была ладная, тёмная, без лишнего золота, но такая представительная, что Пётр рядом со мной невольно подобрался и вытянулся по стойке смирно.

— Дмитрий Николаевич, ваш визит для меня большая честь, — почтительно склонил голову я. — Позвольте представить моего товарища по учёбе, Петра Андреевича Медведева. Он тоже студент отделения нравственных и политических наук.

Пётр поклонился так старательно, будто был на приеме у императора.

— Очень рад, — сказал Шереметев и, надо отдать ему должное, без малейшей насмешки. — Господа студенты нынче в Москве люди весьма необходимые. Все говорят о службе, пользе государству, просвещении… и никто, разумеется, не желает скучать.

— Мы пока больше тратимся, чем просвещаемся, — честно признался я. — Один мундир чего стоит.

Граф рассмеялся.

— Вот как? Уже успели познакомиться с университетскими расходами?

— Познакомились и чуть не породнились, — кивнул я. — Портной потребовал пятьдесят рублей ассигнациями, потом, правда, смилостивился до сорока пяти. Книготорговец тоже оказался человеком учёным — знает, шельмец, как вытянуть деньги из будущего полезного члена общества.

— Занятно ты, Алексей, изъясняешься, — с улыбкой заметил Шереметев. — Сразу видно весёлого человека: вроде и о затруднениях толкуешь, а вроде и шутишь. Хотя сорок пять рублей за хороший мундир — весьма недорого. Особенно теперь, в коронационные дни.

Ну еще бы, блин! Тебе-то с какого паркуа знать дорого или нет? Откуда ты вообще цены знаешь?

Пётр тихо кашлянул. Видимо, хотел что-то сказать, но перед графом решимости не хватало.

— Пётр Андреевич тоже сегодня воевал с портным, — пришёл я ему на помощь. — И победил! Получше меня. Сорок запросили, на тридцать шесть сошлись.

— Поздравляю, — с усмешкой сказал Шереметев. — Это уже талант. В нынешней Москве умение торговаться ценится ничуть не ниже умения танцевать мазурку.

Говорил он вроде серьёзно, но глаза при этом смеялись. Вот зараза! Никакого сочувствия к нуждам простых людей.

— Благодарю, ваше сиятельство, — выдохнул Пётр. — Мазурку я тоже умею.

— Дмитрий Николаевич, — мягко поправил его Шереметев. — Мы ведь не в Сенате и не на приёме у государя.

Пётр покраснел до ушей.

Мне стало жаль парня. Хороший он, просто неожиданно попал в ситуацию, где за лишний поклон можно прослыть деревенщиной, а за недостаточно почтительный — невоспитанным наглецом.

— А вы, Дмитрий Николаевич, по какому делу? — спросил я, решив прекратить Петровы мучения. — Не думаю же я, что вы приехали узнать цены на… гм… студенческие панталоны.

— Почему бы и нет? — улыбнулся граф. — В Москве теперь всякая новость полезна. Но главное — я здесь проездом и хотел передать приглашение. Сегодня вечером у меня намечается небольшой приём. Без особой пышности: несколько молодых людей, знакомых по университету и по полку. Будут и дамы. Москва нынче вся на ногах после коронации.

— Меня приглашать изволите? — насторожился я.

— Вас, Алексей Алексеевич. После ваших стихов про Бородино о вас говорят едва ли не больше, чем обо всех прочих московских поэтах вместе взятых.

Вот же проклятая рифмоплётская слава. Ещё немного — и меня начнут узнавать на каждом шагу.

— А Петра Андреевича можно взять с собой? — спросил я прежде, чем успел подумать.

Пётр дёрнулся так, будто я ему в спину пальнул.

— Отчего же нет? — спокойно ответил Шереметев. — Если Пётр Андреевич не имеет иных обязательств на этот вечер, буду рад видеть и его.

Пётр снова поклонился, на этот раз уже чуть живее.

— Для меня это большая честь, Дмитрий Николаевич.

— Вот и прекрасно. Жду вас к семи часам. Без парадной строгости, но в приличном платье. Студенческого мундира с вас сегодня никто не потребует.

— Слава богу, — вырвалось у Петра.

Шереметев услышал и улыбнулся ещё шире.

Карета укатила, а мой приятель ещё с полминуты стоял и смотрел ей вслед.

— Алексей, ты с ума сошёл? — наконец тихо произнёс он.

— В чём именно?

— Во всём! Я — к графу Шереметеву на приём? В этом сюртуке, скажи на милость? После книжной лавки? С двумя тетрадями под мышкой?

— Тетради оставишь у меня. Сюртук у тебя опрятный. А лицо честное — это иногда лучше хорошего фрака.

— Для богатых, может, и лучше, — буркнул Пётр. — У бедных честное лицо часто принимают за просьбу дать взаймы.

— Тогда не молчи. Говори про учение, про службу, про матушку. Только сразу не начинай со своих десяти дворов.

— Почему?

— Потому что в доме Шереметевых десять дворов могут держать для одной лишь псарни.

Медведев поморщился.

— Ладно. Ну что, пойдём отобедаем? У меня, знаешь, кухарка какая мастерица! — весело предложил я.

Фёкла, как я сразу заметил, Петра не впечатлила — слишком мелкая и худенькая. Зато стоило ей начать одно за другим выставлять на стол приготовленные к моему возвращению яства, как мой приятель заметно оживился. Некоторые из этих блюд здесь вообще никто прежде не пробовал!

Одна пицца чего стоила! Фёкла быстро освоила это, в общем-то, нехитрое итальянское лакомство: тесто раскатать потоньше, сверху соус из помидоров, сыр да всё, что под руку попадётся, — и в печь. Правда, в поисках помидоров и подходящего сыра пришлось обойти не одну московскую лавку.

Пытался я научить её готовить и суши, но свежего лосося или, скажем, тунца здесь днём с огнём не сыщешь. Да что там тунец — хотел я как-то купить обыкновенную сёмгу…

— Свежей сёмги летом изволите? — удивились мне в рыбных рядах. — Помилуйте, сударь, откуда ж ей взяться? Пока с Севера довезут, она трижды протухнуть успеет. Есть добрая солёная, есть копчёная. А коли непременно свежей рыбы желаете, так берите стерлядь — вон она в садках плавает.

Нет уж, увольте. Сырую речную рыбу я есть не рискну. Ни в этом веке, ни в будущем.

Сёмгу я всё-таки купил. Солёная оказалась — жуть. Но Фёкла вымочила её в молоке, чтобы лишнюю соль вытянуть, а после запекла с луком и сметаной. Так и солёность поубавилась, и дух у рыбы вышел богатый.

Но сегодня пицца!

— Необычные пироги, — признал Пётр, расправившись уже со вторым куском. — На расстегаи непохоже. Как, говоришь, называются?

Тут я растерялся. Итальянское название, необычное для русского уха, произносить не хотелось.

— Пока никак, — выкрутился я. — Заморский пирог.

К семи часам мы всё-таки явились к Шереметевым. Я заранее велел Тимохе не ехать с нами, и вообще не лезть в это дело, но он, разумеется, всё равно увязался. Объяснил просто:

— А кто тебя из графского дома вытаскивать будет, ежели ты там вусмерть напьёшься?

Логики никакой. Когда это меня приходилось вытаскивать? Разве что прежнего хозяина этого тела, когда душа в нём была другая.

Дом Шереметевых встретил нас светом в окнах и таким количеством лакеев, что мой бедный дом на Никольской в воображении сразу сжался до размеров сарая. У подъезда принимали экипажи, в сенях снимали верхнее платье, дальше тянулись комнаты, где пахло воском, духами, свежими цветами и большими деньгами. Последние, конечно, запаха не имеют, но здесь ими пропитано было всё.

Пётр шёл рядом со мной как на экзамен. Спина прямая, лицо серьёзное, в глазах тихая молитва: «Господи, только бы не наступить кому-нибудь на шлейф».

— Расслабься, — шепнул я ему. — Дыши глубже.

— Я и так дышу. Правда через раз, — так же тихо ответил он.

Нас ввели в гостиную. Народу действительно было не так уж много — если мерить графскими мерками. Человек сорок, может, пятьдесят. Но по моим — целая ярмарка в шёлке и парче. Дамы сидели и стояли группами, мужчины переговаривались у камина, молодёжь держалась ближе к окнам. В углу кто-то тихонько пробовал клавиши фортепиано.

Дмитрий Николаевич заметил нас почти сразу и подошёл.

— Рад, что вы пришли, господа. Пётр Андреевич, нынче вы держитесь куда увереннее, нежели давеча.

— Только кажется, Дмитрий Николаевич, — простодушно признался Пётр. — Сам я робею пуще прежнего. В первый раз довелось быть на таком приёме.

— Полноте, здесь все свои. Чай, не на государевом приёме. Позвольте лучше представить вас одной весьма любезной даме. Она согласилась принять на себя заботы хозяйки вечера.

— С радостью! — отвечаю я, разглядывая эту самую женщину, к которой мы идём.

Даме лет сорок, держится уверенно. Рядом девица лет шестнадцати, может, дочка.

— Моя родственница, Варвара Петровна Шереметева, — представил даму граф. — А это тот самый поэт, о котором нынче говорит вся Москва.

— Очень рада, — улыбнулась хозяйка. — Дмитрий уверяет, что вы сочиняете стихи, от которых старые военные вспоминают лихую молодость со слезами.

— Боюсь, Дмитрий Николаевич преувеличивает, — ответил я. — Старые военные и без меня всё помнят. Я только удачно попал в чувство.

— Скромность украшает молодого человека, коли она не притворна, — назидательно заметила Варвара Петровна.

Это был удар ниже пояса. Скромным я себя в тот момент совершенно не чувствовал, поскольку пялился на стоявшую рядом девицу. Вернее, на её декольте. Оно не сказать чтобы было неприличным по местной моде, но на фоне деревенских сарафанов выглядело весьма откровенно.

Девочка красивая, но уж очень юная. Моего нескромного взгляда, разумеется, не могли не заметить, и Варвара Петровна подтвердила мои догадки и заодно дала понять, что надзор за дочерью имеется:

— Моя дочь, Анна.

— А вы, Пётр Андреевич, тоже пишете? — спросила девушка.

— Нет, сударыня. Я больше читаю то, что велят, и боюсь того, что ещё велят купить.

Дмитрий Николаевич прыснул, но тут же сделал вид, что кашлянул.

— Неужели студенческие расходы уже успели вас устрашить? — удивилась Анна.

— Да, сударыня. Особенно мундир. Я ещё не успел послужить Отечеству, а уже должен быть одет так, будто оно мне задолжало.

Её мама, Варвара Петровна, рассмеялась и взгляд у неё заметно потеплел. Да и Анна смотрела на нас с симпатией.

— Дмитрий, ваши гости мне нравятся, — сказала Варвара Петровна. — Один опасен стихами, другой — своей правдивостью. Весьма свежее сочетание.

Нас наконец отпустили к молодёжи, и Пётр, отойдя на несколько шагов, прошептал:

— Я сейчас умру от страха.

— Не смей. Давай лучше выпьем немного, будешь смелее, — предложил я.

— А давай! — согласился приятель.

Вскоре нас окружили. Не то чтобы взяли в плотное кольцо, но интерес был заметен. Кто-то хотел услышать про обучение в университете, кто-то — про стихи, кто-то — правда ли, что меня приглашали на коронационные церемонии.

Последнее я подтвердил неохотно, но письмо показывать не стал, да и не брал его с собой. Хватит уже: один раз показал графине Орловой — едва её лошадей до икоты не довёл.

— Значит, вы теперь знаменитость? — спросила худенькая барышня с острым носиком. — А что у вас есть нового? Может быть, прочтёте?

— Новое имеется, но это лучше спеть. У меня дворовый очень ловко играет на гитаре. Если его позвать, может, и услышите.

Пётр стоял рядом и, к моему удивлению, понемногу оживал. Его спросили про университет. Сначала он отвечал коротко, затем, заметив, что его действительно слушают, заговорил увереннее: про декана Цветаева, про старика Шлёцера, про книги и про то, как своекоштным приходится всё покупать самим. Только о своих десяти дворах благоразумно молчал. Молодец, запомнил инструкцию.

— А правда, что казённые студенты живут прямо при университете? — спросил кто-то.

— Да, на Моховой, под самой крышей, — ответил Пётр. — Имеют комнаты, стол и постоянный надзор инспектора.

— А вы им завидуете?

Пётр задумался.

— Бесплатной форме — да. Надзору — нет.

Тут засмеялись уже все. Я с удовольствием отметил, что мой новый знакомый в приличном обществе не утонул. Да, барахтался, но плыл.

Тем временем привели Тимоху. Ему дали гитару, он покрутил колки, несколько раз провёл пальцами по струнам и забренчал. Я встал рядом.

Очень удачно, что мы с ним накануне как раз разучили две новые песни. Первая — «Я московский озорной гуляка» на стихи Есенина, вторая — «Из вагантов». Для нынешней публики обе годились, но начать решили со второй — всё-таки только что говорили об университете.

— Во французской стороне, на чужой планете предстоит учиться мне в университете… — запел я.

Слова были простые, мелодия цепкая, а Тимоха играл уверенно. После первого куплета гости перестали переговариваться, после второго кто-то начал отбивать ритм пальцами по подлокотнику кресла.

— Эх, удалая песня! — признал один из пожилых гостей. — Сразу захотелось самому отведать студенческой жизни.

Дмитрий Николаевич, судя по улыбке, был с ним согласен, а уж дамы и вовсе млели, глядя на меня. Ну и немного на Тимоху.

Он, гад, выглядел брутальнее меня: аккуратная бородка, масляный взгляд тёмных глаз, пальцы по струнам бегают ловко. Но всё же подлого сословия, чернь. А я дворянин и на физиономию вполне смазливый. Так что в честной борьбе за дамское внимание у меня имелось преимущество. Наверное.

— Талант как есть талант, — чуть ли не прослезился некто поручик Смирнов, который, как выяснилось, сам учился во Франции. — И ведь всё верно! Особенно про пирушки!

Позже подали чай, лимонад, какие-то маленькие пирожные, которые Тимоха одним взглядом проглотил бы все разом, но его выпроводили в другой зал, к слугам.

— Господа, вы сегодня пришлись весьма кстати, — сказал Дмитрий Николаевич. — Завтра у меня будут ещё несколько молодых людей из университета и пансиона. Приезжайте, если не утомились. Алексей Алексеевич, вас особенно прошу.

Я уже собирался сказать что-нибудь уклончивое — второй вечер подряд развлекать высшее общество мне не слишком хотелось, но Пётр неожиданно меня опередил:

— Благодарим, Дмитрий Николаевич. Непременно приедем.

Домой мы возвращались поздно. Пётр молчал почти до самой Никольской.

— Ну? — не выдержал я. — Жив?

— Жив, — подтвердил он. — Но теперь мне точно надобен хороший мундир.

— Зачем? Сегодня ведь и без него приняли.

— Сегодня приняли как твоего товарища. А в следующий раз я хочу войти сам. Есть у меня отцовский мундир. Для университета он не годится, зато к Шереметеву явиться будет не стыдно.

— Так отчего же ты сегодня его не надел?

Пётр помрачнел.

— Заложил. Нужно было за книги заплатить да портному задаток оставить. Думал, до осени выкуплю…

— И где ты теперь возьмёшь деньги?

— У тётушки попрошу. У дяди не стану. Незачем ему знать. Завтра с утра выкуплю и к вечеру буду готов. Так что извини, покину тебя.

Сказал и зашагал решительно прочь — выручать из заклада отцовский мундир. Наверняка уже видел себя в нём среди графов, офицеров, поэтов и воспитанных в лучших пансионах барышень.

А ведь ещё утром считал каждую копейку, торговался с портным и раздумывал, не взять ли сукно попроще, лишь бы воротник был малиновый да пуговицы на месте. Теперь же готов был залезть в новый долг, только бы блеснуть ещё разок в высшем обществе.