Глава 27

Так неожиданно несимпатичный мне поначалу человек оказал услугу. Вернее, ещё только окажет, но, надеюсь, слово у него крепкое.

Первый учебный день получился скомканным. Сначала перед нами — а в зале собралось человек восемьдесят, и это только первый курс нашего отделения, — полчаса распинались два важных дяди. Основная мысль: какие мы везучие, что сумели попасть к ним на обучение.

Зато удалось узнать множество полезных вещей. Например, что отделением нравственных и политических наук заведует декан Лев Алексеевич Цветаев, а политическую экономию и дипломатику ведёт седой старик Христиан Августович фон Шлёцер.

— С сего года обязательным является ношение единой формы, — вещал декан с кафедры.

Тут, оказывается, тоже есть различия. Казённых студентов оденут от университета, то есть за казённый же счёт, а нам, своекоштным, извольте самим идти к портному и платить из своего кармана.

Кстати, те, кто на казённом коште, живут прямо здесь, на Моховой. На последнем этаже, под крышей, у них комнаты, а следит за порядком дядька Черномор. Шучу! Инспектор казённых студентов господин Черныш.

Ещё выяснил, что в университете богатая библиотека — порядка тридцати тысяч томов. Занятий не сказать чтобы много: обычно два-три в день, а в самые плотные дни — до пяти часов.

Особенно озадачили меня предстоящие обновки, причём всё такое вычурное, что без записки и не упомнишь. Ну каково вам? Вот полный список.

Синий однобортный мундир с пуговицами красной меди, малиновыми воротником и обшлагами. На воротнике — две узкие петлицы из золотого галуна. Сам воротник застёгивается наглухо, по-военному, а по борту идут девять пуговиц.

Что ещё? Синие панталоны навыпуск с малиновым кантом. Летом, говорят, дозволяется носить белые, но до лета ещё дожить надо.

К мундиру полагались также шпага без темляка — эта, слава богу, у меня уже есть, — и треугольная шляпа…

Чёрт, а цвет шляпы-то я и не записал.

— Чёрная шляпа, милостивый государь, — подсказал мне портной неподалёку от Императорского университета. — Пятьдесят рубликов ассигнациями за всё будет, коли из хорошего сукна. За три дня управлюсь.

Мужик, что интересно, молодой, но рожа какая-то крестьянская. А поди ж ты: и своё дело знает, и университетскую форму уже изучил, хотя обязательное её ношение ввели только с этого года. Шустрый!

Сторговался я с ним на сорока пяти рублях, оставил задаток и пошёл домой, на Никольскую. По дороге ещё надобно было заглянуть в книжную лавку и купить учебники.

Их, как я понял, никто мне выдавать не собирался. Не гимназия, чай. Велели иметь при себе тетради, бумагу, чернила… ну и уши. По политической экономии особенно советовали достать Шлёцеровы «Начальные основания государственного хозяйства» — причём с таким видом, будто книга сама должна отыскать достойного студента, а не студент купить её в лавке.

Всё остальное предстояло записывать с лекций, переписывать у старших товарищей и, если хватит наглости, просить в университетской библиотеке.

— Вот же учёные люди! — ворчу я себе под нос по дороге. — Мундир — купи, панталоны — купи, шляпу — купи, шпагу повесь. Сорок пять рублей вынь да положь — и это ещё после торга. А учебники, оказывается, покупать необязательно: слушай профессора и записывай. То есть бумагу только успевай переводить!

Причём из учебников назвали одного лишь Шлёцера — по политической экономии. По праву сказали: «Будет объявлено позже». По богословию и вовсе: «Имеется в библиотеке».

И что именно там имеется — одна книга на всех или несколько экземпляров, — не уточнили. Как не уточнили и того, выдают ли их на дом.

Я решил не мелочиться и купить всё необходимое. В книжной лавке тоже прекрасно знали, что надобно студенту, и разорили меня не хуже портного.

Взял Шлёцера — второе издание, двадцать первого года. Первое стоило на рубль дешевле, но тут уж решил не экономить. Раз учиться, так по последнему слову науки!

Ещё прикупил латинский словарь и какое-то рекомендованное руководство по российскому судопроизводству. Книженция толстенная и стоит соответственно, но взял — я нынче богатый.

Приобрёл и прочие мелочи: чернила, перья, карандаши, пачку хорошей бумаги да тетрадей на все лекции.

— Алексей Алексеевич? — внезапно окликнули меня от соседнего прилавка.

Обернулся и увидел своего однокурсника. Того самого парня, с которым я сидел рядом на первом занятии. Круглолицый, русый, с открытым лицом и смешной привычкой при разговоре всё время держаться за пуговицу на сюртуке. Будто оторвать хочет. А, пожалуй, и оторвёт — упорный!

— Пётр Медведев, — торопливо напомнил он. — Мы нынче в зале рядом сидели. Вы ещё изволили про казённых тихонько заметить: счастливые, мол, люди — бедны, зато одеты.

— Был грех, — признался я. — Не отрекаюсь. А вы тоже пришли разоряться? Может, уже на «ты» перейдём?

— С удовольствием, — согласился Медведев. — А сюда я пришёл поглядеть, нельзя ли разориться не окончательно.

Он вздохнул и покосился на стопку моих покупок.

— Ты, я вижу, решил брать университет приступом.

— Решил, что, коли уж идти в науку, надобно вооружиться не одной лишь шпагой. Шлёцер, бумага, чернила, словарь… Вот ещё руководство по российскому судопроизводству хочу купить. Видел? Очень советуют.

Пётр осторожно взял книгу и прочёл название.

— Мне такое тоже советовали. Только я пока не решился. Цена кусается.

— Сколько, узнавал?

— Три рубля ассигнациями.

— Это ещё не кусается. Зато своё: не надо всякий раз искать, всегда под рукой будет. И не так уж дорого за такую книгу. Тут листов, поди, двести! И печать разборчивая.

Медведев улыбнулся, но как-то невесело.

— Кому как. Мне лишние траты нынче ни к чему. У матушки моей всего десять дворов да двести десятин пахотной земли. Земли вроде и немало, а доход — год на год не приходится. То хлеб не уродится, то дожди всё зальют, то скупщик обманет. А тут мундир, панталоны, шляпа, книги — всё изволь купить. Хорошо хоть шпага имеется.

— Ты разве не казённокоштный?

— Нет, своекоштный. Маменька сказала: «Петруша, дворянину нынче без учения никуда. Или учись, или всю жизнь будешь чужие прошения переписывать». Вот я и пошёл учиться. Только портной сегодня запросил с меня сорок рублей за мундир. Еле сторговался до тридцати шести.

— Сорок? Это ты, брат, дёшево отделался. С меня пятьдесят взять хотели.

— Так ты, верно, сукно получше выбрал.

— Я всегда сперва выбираю получше, потом торгуюсь и всё равно плачу столько же. Но сегодня повезло — пять рублей скинули. Выходит, торгуюсь я лучше тебя!

Пётр на этот раз рассмеялся уже искренне.

— А я вот думаю, не взять ли сукно попроще. Главное, чтобы воротник был малиновый да пуговицы на месте. Кто там в швы заглядывать станет? Профессор?

— Профессор, может, и не станет. А вот другие студенты могут. Сам знаешь, какие люди бывают.

— Вот этого я и опасаюсь, — признался Медведев. — Тут публика всякая: бароны, князья, сенаторские дети. Один нынче так на меня посмотрел, будто я с сохой в аудиторию заявился.

— А ты что?

— А я и вправду почти что от сохи, — спокойно ответил Пётр. — Но не стыжусь этого.

Парень нравился мне всё больше.

— Пётр… э-э…

— Андреевич, — подсказал он.

— Вот что, Пётр Андреевич: бери Шлёцера. Без руководства по праву первое время проживёшь, а политическая экономия нам с тобой пригодится.

— Отчего именно она?

— Потому что право научит, как взыскать с человека долг, а политическая экономия — откуда у него вообще могут взяться деньги. И что важнее?

Медведев задумался.

— Складно сказано. Только у нашего деревенского мужика денег отродясь нет.

— Вот именно. Значит, надобно понять почему.

— Интересно, профессор Шлёцер так же понятно толкует? — Пётр кивнул на выбранную мной книгу.

— Не знаю. Надеюсь, хотя бы не скучнее. Иначе я зря за неё деньги отдал.

Пётр снял с полки второе издание, повертел его в руках, вздохнул и поставил обратно.

— Первое на рубль дешевле.

— Вот первое и бери. За шестнадцать лет наука далеко убежать не успела.

— А сам ты второе взял.

— Меня рубль нынче не разорит. Хотя, может, я не богаче, а просто глупее.

— Что богаче — верю, — безо всякой зависти сказал Пётр. — А что глупее — нет. Видел я, как ты нынче с профессором Мерзляковым беседовал. Будто давным-давно вы знакомы.

— С Мерзляковым? Да я просто рифмы записывал, что на ум пришли, а он возьми да загляни.

— Рифмы? А какие?

— Так… осень навеяла.

Пётр, похоже, ничего не понял, но расспрашивать не стал. Хорошее, кстати, качество для будущего чиновника: не понял — молчи. Вдруг ещё ляпнешь чего-нибудь не то.

— А ты отчего на нравственно-политическое отделение пошёл? — поинтересовался я. — В суд метишь? В канцелярию? Или в дипломаты?

— На службу хочу, — просто ответил он. — Куда возьмут. Маменька надеется, что чин получу, жалованье, место. Может, после в губернии пристроюсь. С нашим имением далеко не уедешь. Десять дворов — невелико богатство. Живём не голодно, но каждую копейку считаем.

— Зато двести десятин пахоты.

— Пахоты много, а рук мало. Под крестьянской запашкой десятин семьдесят, столько же — под господской. Остальное под паром держим. У нас барщина, не оброк.

— У меня тоже барщина. Только вот думаю переводить мужиков на оброк. Хотя, может, и зря… Овёс нынче уродился на славу.

Взял он всё-таки первое издание, две тетради вместо шести, связку перьев, маленькую чернильницу и бумагу, похуже моей. На латинский словарь смотрел долго — как голодный на пирог.

— Словарь бери у меня, когда понадобится, — предложил я.

— Неловко то, Алексей.

— Отчего же? Ты мне потом растолкуешь то, что я просплю на богословии.

— На богословии спать грешно, — Пётр перекрестился, но глаза у него при этом смеялись. Значит, не такой уж он святоша.

— Вот и будешь меня будить, чтобы я грешил поменьше.

— Договорились. А руководство по праву я, пожалуй, пока в библиотеке посмотрю. Говорят, там тридцать тысяч томов.

— Мысль здравая. Только книга может оказаться ветхой, залистанной и без нужных страниц.

— Старшие студенты, говорят, свои тетради продают. Сам нынче слышал.

— Продают? — удивился я.

— Или дают переписать. За чай, свечи… иногда за дружбу.

— А что, дружба нынче дешевле свечей?

— Смотря с кем дружить.

Сказал он это с такой серьёзностью, что я невольно рассмеялся.

— Ладно, Пётр Андреевич. Пойдём рассчитываться, пока лавочник не сообразил, что мы оба можем обойтись половиной этого добра.

— Ты можешь. А мне надобно выглядеть прилежным. Маменька на моё учение последние надежды возлагает.

Тут я поймал себя на мысли, что с таким товарищем учиться будет, пожалуй, не скучно. Кстати, где он вообще живёт?

— У родни, — ответил на мой вопрос новый знакомый. — Маменькина сестра замужем за полковником. Когда венчались, он ещё поручиком был. Мне в их доме комнатку выделили под самой крышей. Сейчас пирожком перекушу да отправлюсь — мне отсюда меньше часа ходу.

— Так пойдём ко мне? — предложил я. — Мой домишко всего в трёх домах отсюда. Кухарка, поди, уже что-нибудь приготовила. Пообедаем.

— Я, признаться, перед людьми богатыми да знатными робею, — немного замялся Пётр. — А ты, вижу, человек простой, без чванства, хоть и при деньгах. Пойдём. А после и я тебя при случае угощу.

Насчёт богатых и знатных Пётр как в воду глядел. Дома меня, оказывается, дожидался граф Дмитрий Шереметев.