Глава 22

— А я смотрю — по башке тебе цепочкой, а потом давай шманать! — взахлёб рассказывает Тимоха. — Убёг супостат. Меня, видать, испугался.

— Как он выглядел?

— Как душегуб! Сразу видно — матёрый, — хвастается мой спаситель. Но, если честно, выручил меня Тимоха сильно.

В голове шумит.

— Кровь там есть? Глянь. Черепушку мне не раскроили? — слабо требую я.

— Ща… Да нет, вроде нормально. И кровь уже не сочится. — Тимоха хмыкнул. — Жаль, не довелось ему с моим кулаком встретиться.

— Вот ты завёз меня! Какие-то трущобы! — несправедливо наехал я на друга.

— Я? Да куда сказал, туда и приехали! — ожидаемо возмутился Тимоха. — На Солёный просил — вот тебе Солёный!

Пыхтя от недовольства, еду домой в пролётке. Размышляю — случайной ли была эта встреча? В принципе, этот Георгиевич мог кого-нибудь подговорить, чтобы меня ограбить. Он ведь точно знал, что я при деньгах буду.

А как теперь узнаешь?.. Вообще есть желание Полину больше на порог не пускать.

С такими невесёлыми мыслями добрался до нашей Никольской.

В обед пришла Фёкла и забацала самые настоящие пирожные! Такие и в местных кондитерских не везде встретишь. Я ел да нахваливал. Девчонке, вижу, приятно — аж раскраснелась.

— Ты где такому научилась?

— Я с семи лет, как маменька померла, всё при кухне. Сперва помогала, а там и сама стряпать выучилась. Куды денешься…

Это я удачно кухарку себе сыскал! Не девка, а клад. Вернее, Тимоха её сыскал… И от ары, выходит, польза бывает. Не только ест за троих да неприятности на свою задницу находит.

Постепенно быт налаживался, городская суета после коронации понемногу спадала, и я решил с утречка наведаться в Императорский университет — узнать, что там с моим обучением. Но не успел.

На пороге опять гости!

Одного вижу впервые, а вот визит второго и удивил, и порадовал.

— Алексей! Полноте скромничать! Такую песню сочинили! А мелодия… необычная, новая и весьма задорная.

В гостях у меня сидели корнет Кавалергардского полка Дмитрий да тот самый граф Шереметев. Приехал граф на карете, которая сейчас так и стоит на Никольской — даже на каретный двор загнать не велел. Говорит, что торопится и заскочил всего на пять минут — поздороваться со мной… А сам уже с полчаса чай пьёт да Фёклины пирожные нахваливает.

Фёкла сегодня ещё и хворосту нажарила. От этого лакомства на меня даже детством пахнуло — мама мне такой же готовила, когда я совсем маленьким был.

Вижу, и Шереметеву он по вкусу пришёлся. Вот ведь — аристократ и, небось, с рождения всякими заморскими яствами избалован, а уплетает хворост за обе щеки.

Ох, не сманил бы он мне работницу.

— Как услышал её, сразу задался целью узнать, кто же автор. А Пушкин возьми да и скажи — мол, его знакомец написал! И вот ведь какое дело — оказывается, и я с тобой знаком!

— Александр Сергеевич заходил к вам? Изрядный мастер, очень талантлив.

— Да, согласен. Но и у тебя таланта не меньше, — похвалил Дмитрий. — У меня, Алексей, к тебе просьба… В воскресенье собираю салон. Приезжай и ты. Будут многие знаменитости. И тебе полезно с ними познакомиться, и я с удовольствием послушаю что-нибудь новое.

Пришлось соглашаться, иначе бы он не ушёл. Так и сидел бы со своим товарищем, поедая мои сладости да нахваливая Фёклину стряпню.

Ей, кстати, за труды граф оставил десять рублей ассигнациями! Девчонка от такой щедрости аж растерялась — небось сроду не держала в руках такой суммы разом.

Гости ушли, а я задумался…

Мир этот, наверное, всё-таки немного отличается от моего. Ведь в моём будущем есть аэропорт Шереметьево, и я всегда считал, что назван он в честь рода Шереметьевых. А я знаком с графом Шереметевым. Без мягкого знака.

Впрочем, не исключено, что дурак тут исключительно я, поскольку историю в школе знал так себе.

Ладно, пора в Императорский университет.

Решительно поднимаюсь и направляюсь к выходу, но у самой калитки меня уже поджидает наш квартальный.

«По поводу пожара, не иначе», — подумал я.

И не угадал.

— Извольте уделить мне немного времени, — вежливо попросил Олег Владимирович. — Знаком ли вам Солёный переулок?

— Заезжал давеча к Владимиру Георгиевичу. Сестра просила отвезти ему кое-что. Вон и по голове там получил, уже на обратном пути, — макушка до сих пор не зажила. Лютое место этот Солёный переулок, порядка никакого! Хотя и у нас тут всякое случается, сами знаете… Кстати, а поджигателей не нашли?

— Ищем-с… Найдём, не извольте беспокоиться, — сухо ответил квартальный.

— Так, а что с Владимир Георгиевичем? Отчего вы о нём спросили? — перевёл разговор я, усмехнувшись про себя, что поджигателя и искать не надо — вот он, перед ним стоит. Только признаваться в этом я, разумеется, не собираюсь.

— Обокрали его. Вот и проверяем всех, кто в тот день у него бывал. И соседей его тоже опрашиваем.

— Гм… Уж не думаете ли вы, что…

— Нет-нет, что вы, сударь! Ни в коем разе. Порядок такой — надлежит расспросить всех, кто мог что-либо видеть или слышать, — тон квартального оставался вежливым, а вот глаза говорили обратное.

— А позвольте узнать, как вы вообще на меня вышли? Адреса своего я никому не оставлял.

— Уж того не ведаю. Может, сами представились, может, кто из соседей указал. Моё дело маленькое: велено вопрос задать — я и спрашиваю. Да скажу вам по большому секрету: в нашем участке имеется особое предписание вам препоны не чинить, а при случае даже содействовать. Бумага такая третьего дня пришла.

Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, продолжил:

— Нет, я знаю, сударь, что вы и у государя на приёме бывали, да и граф Шереметев нынче к вам заезжал… Однако ж на моей памяти подобное распоряжение впервые. Обычно наоборот пишут: дескать, присмотреть надобно за неблагонадёжным человеком. А тут — содействовать…

Короче, заболтал он меня, и я рассказал всё как было, за исключением того факта, что деньги, которые мне вернули, были дадены под проценты. Долг да долг — что такого? А вот давать деньги в рост среди дворян считается занятием не слишком благородным. Могут потом и руки не подать.

Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, но с волками жить — по-волчьи выть. Раз уж решил крутиться в здешнем обществе, придётся соблюдать даже неписаные правила.

Императорский университет встретил меня не прежним безлюдьем, а студенческой суетой. После коронации начало занятий на моём отделении немного сдвинули, и я почему-то решил, что времени ещё предостаточно. Как выяснилось — зря.

— Занятия уже идут, хотя всем сейчас не до них, — сообщил мой приятель Григорий, с которым я столкнулся в коридоре. — Вся Москва только о коронации и говорит.

— Чёрт, а я и не знал! — искренне огорчился я. — А где тут деканат? Хоть расписание на завтра посмотреть.

— Да ничего ты не пропустил. Половина студентов ещё не приехала, некоторые экзамены досдают. Мы всего неделю как учимся.

— Как там Козлов поживает? Не играет боле? — из вежливости спросил я.

— Откуда мне знать? Не было же собраний общества. Вернее, без тебя один раз в августе только собирались.

— Что-то барышень не видно, — рассеянно заметил я, оглядывая сплошь мужской поток студентов.

— Так у нас не Франция какая. Женщины учатся тому, чему им и положено.

— А во Франции разве… — туплю я.

— Нет, конечно. Это было бы смешно, — перебивает меня Гриша. — Но публичные лекции некоторые особы там посещают. Сказывал мне один знакомый, который во французской стороне учился… Там ещё история одна презабавная приключилась…

— Во французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете… — пробормотал я себе под нос, неожиданно вспомнив песню из будущего. — Гриша, перо есть? Записать надо.

— Вот как ты стихи сочиняешь? И ловко же! Эх, мне бы твой талант! — позавидовал приятель, наблюдая, как я торопливо вывожу строчки на бумаге.

Надо же… А ведь почти всю песню вспомнил. И главное — подходит она для нынешнего времёни!

В деканате я узнал, что по уставу 1804 года отделение нравственных и политических наук включало восемь кафедр: богословия; толкования Священного Писания и церковной истории; умозрительной и практической философии; естественного, политического и народного права; гражданского и уголовного судопроизводства Российской империи; прав древних и современных народов; всемирной истории, статистики и географии; дипломатики и политической экономии.

Вот на последней мне и предстояло учиться.

Хотя только что мне предложили перевестись на всемирную историю, статистику и географию! И предложил это сам декан.

— С Каченовским договорюсь, не извольте беспокоиться, — неверно истолковал он мои затруднения.

А они были! С чего меня вообще записали на политическую экономию? Мне статистика куда ближе. Волюнтаристским решением Каченовского меня определили не туда!

Но, поразмыслив, я решил оставить всё как есть. Статистика — это хорошо, однако на дипломатике и политической экономии мне будет проще. Всё-таки в экономике я хоть что-то понимаю. Правда, тамошнего декана Бекетова совсем не знаю. Ну да не беда.

— Нет уж, пусть что будет, — вежливо отказываюсь я.

На кафедре Бекетова соединялись вещи, которые для моего времени кажутся совершенно несовместимыми. Политическая экономия — про деньги, налоги, торговлю. И дипломатика, которая, несмотря на своё название, к послам отношения почти не имела. Это наука о грамотах, указах, договорах и прочих письменных свидетельствах власти и права.

Чему там будут учить? Читать старые грамоты, указы и договоры. Уметь отличать подлинный документ от подделки. Различать формы государственных и частных документов. Знать, как устроены печати, подписи, формулы, даты и титулы.

Если подумать, не самая бесполезная наука. Особенно сейчас, когда купчие, ревизские сказки, вольные и прочие бумаги запросто могут решить судьбу человека.

Читаю учебный план дальше… Политическая экономия.

Однако ж и тут много занятного!

Источники народного богатства, земледелие, ремёсла, фабрики, торговля. Налоги и государственные доходы. Деньги, кредит, цены, население и труд. А ещё — роль государства в хозяйстве, идеи Смита, физиократов и камералистов.

Наконец-то предмет, который может пригодиться в моих делах.

Домой возвращаюсь пешком и решаю заглянуть в табачную лавку — проверить продажи своего «Дымка». И вдруг прямо на пороге сталкиваюсь с Черепановым. Тем самым богатеем, что купил у меня стихотворение «Я вас любил: любовь ещё, быть может…».

— Валерий Алексеевич! Какими судьбами? — приветствую я помещика с искренней улыбкой.

— Ба! Сам Воскресенский! Вот удача! Искал же тебя, да адреса никто в университете не знает, — Черепанов тоже лучится радушием.

— Так я тут, на Никольской, и проживаю. Может, в гости заедешь? Если время есть, конечно.

— Времени у меня, братец, с избытком. Пойдём лучше в трактире посидим, да я расскажу, зачем тебя искал.

Трактиров на нашей улице меньше, чем книжных лавок, но всё же хватает. Выбрали мы не самый лучший, зато самый близкий. У Черепанова и пролетка имеется, но кучера, разумеется, за господский стол не зовут.

— Любезный! Щей суточных, закусок посвежее… Да что нынче имеется?

Заказываю и я. Хоть и сыт, а сидеть просто так как-то неловко.

— Пелагеюшка, моя суженая, дала согласие на брак, и третьего октября я закачу пир на всю Москву, — мой собеседник светится от радости. — Гостей человек триста будет! Дом у моей будущей супруги большой, поместимся… Но есть у неё одна просьба: хочет, чтобы человек, который такие замечательные строки сочинил и нас, можно сказать, свёл, непременно пришёл на свадьбу. Хоть на один денек. А гулять мы три дня будем!

— Да отчего же не прийти! Буду. И с подарком явлюсь. Не стихи… лампу керосиновую для вас сделаю. Такую, что и в супружеской спальне поставить не стыдно будет.

— Вот и славно! А как ты лампу назвал-то? — заинтересовался Черепанов. — Первый раз слышу.

С удовольствием рассказываю про нашу с Евстигнеем придумку и про то, что привилегия уже имеется.

И тут получаю неожиданное предложение…