Глава 23

А предложил мне Валерий Алексеевич продать привилегию за хорошие деньги: мол, производство он запустит сам.

Неожиданно…

— А конкретные условия? Да и зачем тебе это? — не спешу соглашаться я.

— Есть у меня один заводик. Как раз масляные лампы делает.

— Предложение хорошее, но… Привилегия не на одного меня оформлена — это раз. Во-вторых, мне её от самого императора пожаловали. Некрасиво выйдет, если я такой подарок продам.

— Ну да, ну да… — задумчиво протянул Черепанов. — А коли долю вам выделить? Вы с товарищем своим входите в дело привилегией, я — производством. А прибыль делим. Ну и с товарищем своим поговори, это правильно. Без него ведь никак.

На том и расстались.

После сытного обеда едем с Тимохой в купеческий дом за деньгами.

Вексель, который я везу с собой, штука удобная, спору нет. Бумажка лёгкая, в карман помещается, а стоит шесть тысяч двести серебром! Вези её хоть из Костромы, хоть с края света — не надо никаких сундуков, мешков с монетой и охраны. Хотя… охрана, конечно, никогда не помешает.

Но всё равно — это тебе не мешки с серебром на телегу грузить. Мой крепостной, помнится, уже прикидывал, сколько это будет по весу. Я тогда даже присвистнул.

Плательщиком по бумаге значился торговый дом купца Лыкова — того самого, что мой овёс на корню скупил. Контора его помещалась не абы где, а в добротном двухэтажном доме на задворках Гостиного двора. Низ дама — каменный, лабазный, верх — жилой, с резными наличниками и геранью в окошках. Видно было, что дела у Лыкова идут справно.

— Тут жди, — велю Тимохе.

— Может, с тобой? — предлагает ара. Вижу, любопытно ему.

— Не-а, тут давай, — киваю я на пролётку. — И Моргуна стереги. А то отвернёшься — уведут вместе с упряжью наше средство передвижения.

— Кто у меня уведёт? Я бы привязал надёжно, — буркнул мой конюх, но с козел не слез, а лишь поглубже натянул на голову свою новую шляпу.

На нижнем этаже пахло, как и положено лабазу: мешковиной, пылью, чем-то мучным и сладковатым. Запах, впрочем, был не раздражающий, так что морду я не кривлю. Тем более встретили меня тут со всем почтением.

За высокой конторкой сидел приказчик — молодой, шустрый, с чернильным пятном на пальце и плутоватыми, как у моего ары, глазами.

— Чего изволите, сударь?

— По векселю получить… Вот, — кладу бумагу на конторку. — Голозадов я. На предъявителя.

Сказал так, будто проделывал подобное раз сто. Мол, дело привычное, не в первый раз за деньгами захожу. И фамилии своей сейчас почему-то не стесняюсь.

Плутоватый взял вексель двумя пальцами, поднёс сперва к глазам, потом к окну, повертел так и эдак, поскрёб ногтем печать. Затем сличил бумагу с какой-то книгой, пошевелил губами, будто что-то подсчитывал, и наконец крикнул куда-то вглубь:

— Савелий Кузьмич! По костромскому овсу господин пожаловали-с!

Из задней двери выплыл, должно быть, сам хозяин конторы. Не Лыков, скорее всего, а доверенный его — степенный дядька в синем сюртуке, с окладистой бородой и брюшком, выдающим человека, который за столом сидит куда больше, чем на возу.

Лицо у него было печальное. Ну а фигли веселиться? Деньги, поди, жалко отдавать.

— Всё в аккурате, выдадим честь по чести, не извольте сумлеваться, — наконец вынес вердикт дядя.

— Бумага, вижу, наша, рука, вижу, наша, — пробасил он, ещё раз глянув на вексель. — Шесть тысяч двести серебром. Только вот случай какой смешной… серебром-то у нас в кассе нынче не хватит. Сумма то немалая. Хотя для нас и привычная.

Ну ещё бы. Признаться, что денег нет, — для купца как-то несолидно. Поэтому и «случай смешной».

— Коронация, сами знаете, — всё в монете разошлось, — оправдывается он. — Ассигнациями примете? По нынешнему лажу пересчитаем, конечно. Вот и документ официальный, — купец кивнул на бумагу под стеклом.

И затих. Ждёт, что я скажу. Приказчик, тот самый хитрован, тоже молчит у конторки и с невинным видом рассматривает потолок. Чего он там не видел? Скорее всего, просто делает вид, будто ему вовсе не интересно, о чём тут глаголют.

Что-то тут нечисто… Ага. Вот оно что… «По лажу пересчитаем» — это значит, на разнице между серебром и бумагой у меня и ущипнут малую толику в свою пользу. Старый как мир фокус. Бывший коммерсант во мне тут же навострил уши.

— Лаж лажу рознь, уважаемый, — отвечаю ласково, но твёрдо. — В векселе что писано? Серебром. Стало быть, и считать извольте так, чтобы я на ассигнациях ни копейки не потерял. А коли по-писаному не выходит — так я серебра лучше дождусь. Время терпит, мне спешить некуда.

Спешить мне, положим, было куда, но дядьке об этом знать незачем.

Купчина глянул на меня уже повнимательнее — без прежней снисходительной важности и равнодушия. А приказчик так и вовсе мордой погрустнел: ясно, ему бы с этого пересчёта что-то перепало. Тут даже не сумма важна, а обороты. Закон больших чисел в действии: с каждого рубля по копейке ущипни — вроде пустяк, а с моих шести тысяч двухсот уже шестьдесят два рубля наберётся.

Но, видно, оба поняли, что молодой барин в торговых делах не совсем лопух.

— Эва как… — улыбаясь, крякнул Савелий Кузьмич. — А по виду и не скажешь… Ну, будь по-вашему — давайте серебром и распишемся. Часть монетой, часть мелким ассигнатом, без всякого лажа. Сколь унесёте-то?

И то верно. Шесть тысяч серебром — это пуда полтора весу, не меньше, а может и вообще центнер!. На горбу столько не утащишь, а на извозчике по худому переулку везти — самому ворам подарок делать.

Только не видел дядя, что я на своей пролётке прикатил и что за кучера у меня отважный Тимоха. А то бы глупых вопросов не задавал.

— Тысячу монетой давайте. Столько будет? — предлагаю я. — Остальное — крупным ассигнатом. И расписку мне, что вексель погашен полностью.

— Можем полуимпериалами… Двести штук как раз найдётся, — неожиданно предложил золото купец. — А там лаж три процента…

Неплохо! Это не пуд серебра тащить, а всего-то кило с небольшим. На том, короче, и сошлись.

Приказчик долго скрипел пером, выводя погасительную надпись, потом шлёпнул печать и наконец отсчитал мне толстую пачку белых бумажек — никаких тебе разноцветных синеньких да красненьких ассигнаций: всё, что выше двадцати пяти рублей, нынче на белой бумаге печатают. А золотишко мне вынесли в холщовом мешке — тяжёлом, увесистом, приятно оттягивающем руку.

— С почином, сударь, — поклонился главный, и приказчик следом, спопугайничав, тоже согнулся в поклоне.

И уже совсем благодушно Савелий Кузьмич добавил напоследок:

— На тот год овёс-то на продажу будет? Лыков Пётр Игнатьич сказывал, добрый у вас овёс, чистый. И цену мы хорошую даём! Имейте в виду.

— Будет, отчего ж не быть, — степенно и важно отвечаю я, хотя из-за молодости наверняка смотрюсь смешно. — Только уж в другой раз вы меня не обсчитывайте, как нынче чуть не вышло. А то ведь у меня человек дотошный есть — всё пересчитает.

— Господь с вами! — всплеснул руками дядька с таким искренним возмущением, что я едва не поверил. — Недоразумение вышло, по приказчиковой неграмотности!

Ну-ну. По неграмотности. Знаем мы эту неграмотность: она завсегда в хозяйскую пользу считает.

Да я даже не осуждаю. Здесь не обман, а так… хитрость торгашеская. Сам, бывало, в прежней жизни на разнице курсов, скидках да округлениях так делал.

Выхожу на улицу, прижимая локтем драгоценную ношу, а внутри — пусть и постыдно дворянину в том сознаваться — приятно греет душу купеческая радость от живых денег. Это тебе не утешительная крестьянская присказка: «будет день — будет пища». Это вот оно, настоящее: в мешочке звенит, в кармане шуршит. Кстати, проверить бы ещё раз карман… Да на месте всё!

— Ну как? Вижу, с уловом? А чё мешок маленький? — Тимоха аж привстал на козлах.

— Порядок. Трогай, да поживее, — командую я, забираясь в пролётку. — И гляди по сторонам. У меня тут золота прилично, не считая бумаг. Не хватало ещё во второй раз по башке схлопотать.

— Цел вексель-то был? Не подделка? — деловито спрашивает мой «ревизор», явно гордясь причастностью к большим деньгам.

— Цел. Твоими, между прочим, трудами цел, — не пожалел я доброго слова для товарища. — Кабы ты Ермолая да купчину не прижал, ходить бы мне сейчас без пролётки и без этой вот тяжести.

Тимоха расцвёл от похвалы и бодро щёлкнул вожжами. Моргун тут же взял с места ходкой рысью.

А ничего так лошадка!

Ха-ха-ха. Настроение у меня было приподнятое. Мешочек с золотишком приятно толкался в бок на каждой колдобине, и даже скверные московские дороги сейчас совсем не раздражали.

Ну, теперь год прожить есть на что. А там, глядишь, и «Дымок» с керосином копеечку приносить станут. Так-с… надо бы прикинуть, сколько себе на жизнь оставить, а остальное, пожалуй, под проценты положить.

— Ничего так денюжки, почти всё двухсотрублёвыми выдали! А полуимпериалы вообще красота. Дай один? — Тимоха, уже дома, не отказал себе в удовольствии пощупать деньгу.

— По три шестьдесят хотели серебро в ассигнации пересчитать. Формально курс такой есть, но он для пошлин, а не для честного расчёта по векселю. А по торговому лажу выходит три семьдесят два…

Вертя в пальцах полуимпериал, я с удовольствием рассказываю товарищу об удачной сделке:

— Тысячу выдали золотом с трёхпроцентным лажем, а за остаток насчитали девятнадцать тысяч двести тридцать два рубля сорок копеек ассигнациями. Купчина мне поначалу пытался подсунуть документ: «О считании серебряного рубля при приёме в пошлину в 1826 году в 3 рубля 60 копеек ассигнациями». Ха! Думали, юнца провинциального надуть можно. Но я-то плавал — знаю!

— Вот чего у тебя не отнять, так это нюха на деньги, — польстил мне Тимоха и тут же опять спросил: — Так дашь пять рублей золотом?

— Да бери. Только зачем тебе?

— Есть тут одна молодка бойкая, грудастая… На кривой козе не подъехать, а вот если полуимпериалом одарю… Сто пудов даст! Такая красивая… — мечтательно протянул ара.

Это он о монете или о девке? Да шут с ним.

— Тьфу! А я думал, на дело какое. Хотя как там у Трахтенберга было?..

— Что про@бано и про@уячено, то на дело потрачено, — с удовольствием припомнил Тимоха. — Может, в ресторацию сходим?

— Наша новая прислуга готовит так, что никакого ресторана не надо, — лениво отвечаю я.

— Блин… Деньги-то заныкать надо куда-нибудь. Фёкла — девка вроде надёжная, да мало ли. Такой соблазн, — Тимоха озадачился тем же вопросом, что и я, ещё по дороге домой.

— Да в банк надо класть! Точнее, как оно там… в Московскую сохранную казну при Опекунском совете. Пять процентов всего, конечно… Подумаю. А пока беги за вином — отпразднуем!

Пока Тимоха бегал, я успел пополнить свой тайник под полом золотишком и бумагами. На расходы оставил немного ассигнаций, ну и, повинуясь инстинктам, горсть полуимпериалов кинул в кошель. Они и вправду красивые, заразы.