Глава 21

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

….

Когда читал в письме свои — условно, конечно, — стихи, всё никак не мог понять, чего это Матрёна мне их переписывает. Не замечал я прежде за своей нянькой особой любви к поэзии.

Ладно… читаю дальше.

Домоправительница обстоятельно расписала хозяйские дела, предварительно пожаловавшись на всю мою дворню — начиная от бухающего сверх меры Мирона и заканчивая ленивой Катькой. Но в конце всё же успокоила: дом, дескать, в надёжных руках.

А дальше снова писала Анна уже от себя.

Запоздалое предупреждение насчёт купца, что овёс у меня купил, — мол, она с ним прежде уже имела дело, и человек он ненадежный. И опять эти стихи… не полностью, только кусок, но зачем?

А ещё ниже шла приписка.

«Подумала я, Лёшенька, крепко и решила отписать тебе деревеньку свою. Лучше тебя и не сыскать никого. Так уж будь добр, позаботься о людях моих, кои в бедствиях живут».

Это её мои вирши так торкнули, что ли? Сентиментальная старушка.

По правде сказать, нет у меня особого желания эту нищету брать. Ну да деваться некуда — придётся Ермолаю отписать указания, чтоб принимал в хозяйство. Люди там и впрямь, поди, лебеду жуют.

Вещей Тимоха привёз немного — всё больше по мелочи, но вот баночка моего любимого малинового варенья оказалась очень кстати, так как ара умудрился в дороге простыть.

Сижу теперь в его каморке, отпаиваю горячим чаем с этим самым вареньем, как родного. Лимончика бы ещё… да где ж его тут возьмёшь. Хотя, может, и есть где, у купцов заморских по заоблачной цене.

Помнится мне, этот цитрус можно и дома выращивать. Ещё когда с женой жили, у нас прямо на подоконнике лимонное деревце стояло. Даже плодоносило иногда маленькими такими лимонами — кривоватыми и кислющими, зато своими. Может, и тут получится развести? Дело-то нехитрое.

— Давай-ка до послезавтра выздоравливай, — говорю я. — Сестрица мне одно дельце подкинула: залог надо отдать да долг забрать.

— И на кой ты согласился? — буркнул Тимоха, поморщившись. — Мутная она баба, Полина твоя. Геморройно как-то всё это звучит.

— Да чего уж, — кривлюсь и я, признавая его правоту. — Сам боюсь: вляпаюсь ещё в какую-нибудь историю.

— Мне ж к соседям нашим сбегать надо, коней проведать, — заволновался вдруг больной, пытаясь встать с кровати.

— Да лежи уж, — махнул я рукой. — Заходил днём, нормально всё там. Этот граф Шереметев хоть и блаженный местами, да слуги его слушаются. Не пропадут наши лошадки.

Тимоха спорить не стал и, шмыгнув носом, опять откинулся на подушки.

— А мне ведь Пелетина деревеньку свою отписала, — похвастался я товарищу.

— В наследство или как? — оживился Тимоха и глаза его заблестели — то ли от любопытства, то ли от температуры.

— А чёрт его знает, — пожимаю плечами. — Не понял я толком. Да по-любому надо туда Ермолая засылать. А то, не ровен час, перемрут зимой пейзане.

— Это хорошо… земелька лишней не будет. У них там, правда, на всю деревню всего одна лошадь!

— А пашут как же? — удивился я.

— Известно как — на быках да на бабах, — усмехнулся Тимоха.

— Ладно, лечись давай. Ужин сам сварганю. Картоха у меня есть, пожарю.

— Слушай… — прохрипел Тимоха уже мне в спину. — Припомнил, чего хотел сказать. Привиться бы мне от оспы. Мне да семье моей.

— А уже прививают? — обернулся я.

Вот уж чего не ожидал — так это что в нынешнее время уже вакцинируют население от заразных болезней.

— А то! Кстати, ты привит ещё в двенадцатом году был. Матрёна сказывала.

— Да? — озадаченно чешу репу. — Не помню что-то. Вообще всех моих, наверное, привить надо…

— У нас младенцы… ну, те, кто был малым на двенадцатый год, почти все в селе привиты. Я тогда уже взрослый был. А взрослые и те, кто позже родился, — не привиты.

— Молодец, что разузнал. Вот ты и займёшься этим.

Тимоха открыл было рот, чтобы возразить, но я опередил:

— Что? Сам же знаешь — инициатива имеет инициатора.

— Писать вроде бы письмо в губернский оспенный комитет надо, — задумался Тимоха. — В Костроме такой есть. И с этого года император повелел средства выделять на каждую губернию.

— Во! — обрадовался я. — Вообще замечательно! Значит, и деньги свои не придётся тратить.

Утром Тимохе стало заметно получше, и я уже без особых угрызений совести отправляю его по магазинам… пардон, по лавкам да рынкам. Не барское это дело — самому по торговым рядам с корзинкой шастать.

— Пролётку возьму? — Тимоха и не думает возражать против поручения, наоборот, оживился.

— Угу, бери. И паспорт не забудь, а то опять тебя из каталажки вызволять придётся.

Мой крепостной экспедитор вернулся часа через два, успев, думаю, за это время не только по лавкам пройтись. От него явственно пахло пивом, а настроение было подозрительно приподнятым.

— С утра-то зачем пить? — недовольно посмотрел я на приятеля.

— Выпил с утра — весь день свободен! — выдал Тимоха житейскую мудрость и сам же хохотнул собственной шутке.

Юморист, блин.

— Об отдыхе и не мечтай, — обломал его я. — С тебя обед!

— О! Кстати, — спохватился Тимоха и хлопнул себя по лбу. — Я ведь кухарку нам нашёл!

— Ну… жги, — усмехаюсь. — Какой головой выбирал?

— Окстись, барин, понапраслину наводишь! — укоризненно протянул Тимоха. — Для себя же стараюсь тоже. Охота, думаешь, в свинстве жить да у печи самому стоять? Я ведь конюх, а не повар.

— Что, стара, наверное, да страшна? А если опять подошлют кого? — не верю я, хотя логика в его словах есть: свой комфорт прощелыга ценит и лишней работы на себя не возьмёт.

— Не страшна! И не стара! — возразил Тимоха. — Наоборот, молода. Четырнадцать лет всего девке, но всё умеет, так как в господских домах давно работает… Да что ты кривишься⁈ Сейчас в этом возрасте замуж выдают, а тут всего лишь жрать готовить да убираться надо будет. Зато точно не подсыл — соседская то девка. Да и глуповата она для засланного казачка.

— Кто такая?

— В конце улицы, где книжная лавка Воскобойникова, домик стоит… Да видел ты его — в два этажа из бруса. Дворянин Ежов там живёт…

— Так она дворянка? Ну та даёшь! — перебиваю я.

— Да дослушай же! — замахал руками Тимоха. — Сиротка она, мещанка, живёт в доме приживалкой. Ежов тот беден, как церковная мышь, вот и приходится девчонке с десяти лет работать. У тебя работа непритязательная, и Ежов точно против не будет — всё какая-то копейка в дом. Да и пьёт он больше, чем за детьми своими следит.

— А мы что ли миллионщики? Или трезвенники? — хмыкнул я. — Ладно, завтра приводи, посмотрю, — прерываю я рекламную кампанию.

Не с утра, а ближе к обеду Фекла предстала перед моими очами. Неказиста больно — первое впечатление. Черты лица, правда, правильные, даже миловидные, но фигуры как таковой нет. А может, просто скрыта под мешковатой одёжкой — хоть и чистой, но явно шитой-перешитой на сто раз.

— Маменька моя сродной сестрой жене Архипа Дмитриевича приходилась, — тараторит девица, потупив глазки. — Как померла она родами, так я и живу у дядюшки. Не бедую, но и вдоволь хлебушка не ем.

Вижу, что не ест, — тоща, как кошка по весне. На личико, пожалуй, ничего, но с такими телесами в это время завидной невестой ей не стать. Худосочных тут не жалуют — в почёте дамы фактурные, чтоб было за что взяться.

— Сразу нанять не могу, — говорю строго. — Для начала испытаю тебя. Что готовить умеешь?

— А что ты, барин, любишь? — наконец, подняла она на меня свои васильковые глазки.

Хм, не так уж и глупа, коль с такого вопроса начинает. Молодец, соображает.

— Суп, борщ, щи и прочее… Мясо любое, сладкое…

— Ой, как хорошо! А то у Петруниных… — Фекла осеклась и махнула рукой. — Ой, да это их дела, не моего ума… Сделаю, барин, обед вам императорский, не извольте сумлеваться!

— Был я на приёме у императора, — улыбнулся я. — Кормили скверно. Сделай лучше вкусно.

Девка хлопнула ресницами и застыла с открытым ртом, не зная верить мне или нет.

И молодец, кстати, что не стала Петруниных позорить. Те, может, и лягух ели — нынче всё французское в моде, — а она смолчала. Неболтливая прислуга дорогого стоит.

Обед для нас с Тимохой удался на славу! Первая подача была такая: ветчина, буженина, солёные грузди со сметаной, огурцы. Затем Фёкла вынесла щи с говяжьими голяшками — густые, наваристые. Объедение! Следом появилась кулебяка с рыбой, а на жаркое — утка, чинённая груздями, да пара рябчиков, подрумяненных в печи.

На сладкое на стол были поданы варенье, яблоки в сиропе и холодный вишнёвый кисель.

Разумеется, вдвоём с Тимохой мы всё это не осилили. А так как холодильника у меня нет, а ледник давно подтаял, часть еды отдали Фросе… тьфу ты, Фёкле.

Вдобавок, переглянувшись с Тимохой, я решил выдать этой малолетней чудо-поварихе премию. Полтину всего, но девчонка и этому обрадовалась.

— Завтра тоже приходи, — распорядился я. — Так же, ближе к обеду.

Утром у меня дело есть… И дёрнул же чёрт согласиться на просьбу Полины.

С утра едем с Тимохой в пролётке. Кучер мой уже не ворчит, а только ёжится от мелкого дождика, который вроде и несерьёзный, а всё равно здоровья недавно переболевшему человеку не добавит. Пролётка ведь крытая только для пассажира, а место возницы — под открытым небом.

Сервиз держу в ногах. Можно было бы и сзади приторочить, да только дороги тут такие, что после пары колдобин от него, думаю, останутся одни черепки.

Ехать оказалось далековато. Я даже успел задремать под мерное покачивание пролётки и стук колёс по разбитой дороге.

— Вот он — Солёный переулок! — гаркнул вдруг Тимоха, разбудив меня.

Место оказалось препаршивое: узкий кривой проулок с лужами, буераками и тесно, вкривь да вкось поставленными домишками. Кабы Полина толком не объяснила дорогу, так, пожалуй, и проскочили бы.

Нужный домик нашли сразу. Не самый худший здесь, кстати. По крайней мере, крыша выглядела целой. А ещё на трубе торчал резной флюгер в виде разноцветной жар-птицы — единственная красивая вещь во всей этой клоаке.

До самого дома не доехали — колёса вязли в грязи. Пришлось мне спешиться да топать пешком, наказав Тимохе сидеть на козлах безотлучно: место тут такое, что вмиг уведут наше свежеприобретённое транспортное средство вместе с конём. И глазом моргнуть не успеешь.

Стучу в калитку. Та от моего удара сама приоткрылась, жалобно скрипнув, но никто так и не выглянул.

Захожу во двор.

Чёрт… Надеюсь, тут собаки нет. Орать на весь двор: «Хозяева-а!» — как-то некомильфо, поэтому поднимаюсь на крыльцо и стучу уже в дверь.

Двор, кстати, не прибран совершенно: грязь, мусор, какое-то тряпьё мокнет под дождиком. Ну да мне-то какое дело.

На стук никто не выходит, и дверь в дом приоткрыта…

Вот это уже нехорошо. Но не держать же мне тяжёлый сервиз в руках. Осторожно захожу внутрь.

— Есть кто? Хозяева? — крикнул я из сеней вглубь дома.

И тут же наткнулся взглядом на ноги в облезлых штиблетах, торчащие из какой-то каморки.

От неожиданности я даже замер. Голова человека была внутри, лица не видно — темно.

Мёртвый, что ли?.. Не шевелится.

Или спит просто? Хотя если мужик спит в такой позе, то с ним явно не все в порядке.

По-прежнему держа в руках ношу, пинаю дядю. Нога его дёрнулась от удара, но сам он не шевельнулся. И храпа не слышно!

— Кто таков? Как попал сюда? — слышу басовитый голос позади себя.

Резво оборачиваюсь и вижу ещё одного дядю — уже в обуви поприличнее и вообще с виду вполне благообразного: сюртук на нём опрятный, морда сытая.

— Сервиз принёс, сестрица моя Полина просила, — киваю на свой груз. — А вы кто? Владимир? А это кто? — я опять пинаю лежащего.

— Для тебя, любезный, я — Владимир Георгиевич, — поджал губы дядя. — А это Прошка, слуга мой. Спит он ноне. Пьяный… Этот, что ли, сервиз-то заложенный?

Хотел было возразить — мол, не похож он на пьяного, да и запаха перегарного нет, но потом подумал: а если слуга и вправду неживой? Тогда я, получается, свидетель преступления? Нафиг-нафиг такие радости. Поэтому ответил грубее, чем собирался:

— Сервиз вот. Деньги давай, Георгиевич. У меня времени нет.

— Ишь, какой быстрый! Неси в светлицу, посмотреть надобно. Может, побилось что, а может, вообще не то привёз. А ты, стало быть, братец «Польки скупой»? — хмыкнул дядя. — Уже и тебя к ремеслу приставила, кровопийца!

— Ты, любезный, выражайся-то поаккуратнее, — нахмурился я. — Она дама всё-таки, и дворянка. К тому же сестра моя.

— А то что? На дуэль вызовешь? — насмешливо уточнил Владимир Георгиевич. — Так я тоже дворянин.

— Сам неси, — отказался я проходить в дом. — Я тебе не нанимался. И деньги поживей.

— Чёрт с тобой, иди в комнату, — буркнул хозяин, забирая у меня узел.

— Здесь обожду. Иди, смотри свой сервиз, — осторожничаю я, косясь на неподвижные ноги Прошки.

— Да тут темно…

— Дверь вот приоткрой — и ладно будет.

— Тогда жди… Только у меня трёх рублей не хватает. Уж больно много Полька-то за услуги берёт! Тридцать пять рубликов!

— Ну уж нет, — отрезал я. — Нет денег — нет сервиза. Обратно унесу.

— Я тебе унесу! Сказано — жди!

Да не понёс бы я его обратно, ясное дело. Лучше свои три целковых доложил бы и забыл об этом деле поскорее как о страшном сне. Но это дяде знать не обязательно.

Владимир Георгиевич, скрывшись в глубине дома, вскорости вынес всю сумму. Только три рубля были мелочью… Копилку разбил, что ли?

— На тебе расписочку, теперь в расчёте, — говорю я и протягиваю бумажку.

Владимир с молниеносной быстротой выхватывает расписку и рвёт её в клочья.

Выхожу на улицу довольный, что все наконец закончилось. Неприятный субъект этот Георгиевич, да ещё и труп у него в сенях валяется… Хотя, может, и сочиняю, конечно.

Выйдя за калитку, решаю отлить — благо, развесистая берёза имеется тут же, в переулке.

Уже сделав своё дело и застёгиваясь, собираюсь идти к пролётке, которая метрах в ста стоит, как в голове моей будто бомба взрывается. Страшная боль раскалывает череп, и я, очевидно, теряю сознание.