Глава 20

— Воры залезли, Пантелей Петрович. Они, ироды, и подожгли сено, после того, как я их спугнул.

Ну как спугнул… сидел за сортиром тише воды ниже травы. Но об этом соседу знать совершенно необязательно.

— А-а… стало быть, для отводу глаз подпалили, чтоб самим убечь, — охотно подхватил мою версию сосед. — Сразу видать — бестии бывалые. А чего они к тебе полезли? Ведали ж, что дома ты, да не один. Да и что у тебя брать-то?

Последнее он произнёс с таким простодушным недоумением, что я даже слегка оскорбился. Это что же выходит — меня тут на всей улице за нищеброда держат?

— Кое-что имеется, Пантелей Петрович, — отвечаю с достоинством. — Не сундуки с золотом, конечно, но и не пустой всё же дом.

Про императорскую шкатулку я благоразумно умолчал. Хватит уже языком трепать почём зря. Слухи здесь разносятся быстрее, чем пламя по сухому сену. В этом я только что лично убедился.

— Да как же они проведали-то? — допытывался Пантелей Петрович.

— Работницу я себе нанял. Она, видать, и навела, — вздохнул я. — А в доме я нонче один, да ещё и под хмельком был. Верно думали — спит барин, можно тихонько огреть по голове да обчистить дом. К тому ж Гульнара видела, как я вино пил.

— Хм… Татарка эта? Чернявая такая, с косой?

— Она самая. Выгнали её из лавки купца Сироткина, а я, дурень сердобольный, возьми да и приюти.

— Ой ли, Лёшка… — хитро прищурился Пантелей Петрович и погрозил мне пальцем. — Поди, приглянулась тебе девка-то. Видал я её. Ну да дело молодое, чего уж…

Он понизил голос и, покосившись на столпившихся у забора соседей, добавил:

— А Сироткина я завтра поспрошаю, откудова он этакую заразу на нашу улицу притащил. Дюже охоч он до баб. Тебе-то простительно — холостой ещё, кровь горячая. А этот ведь женатый человек!

— Так жена девку-то и выгнала, — сказал я.

— Баба у него — ух! Она и самого-то его поколачивает, — с явным удовольствием делился сплетнями Пантелей. — Сказывают, раз ухватом его так огрела, что купец потом цельную неделю картуз с головы не снимал. Синяк-то, поди, во всю плешь был.

Наконец, гомон во дворе утих, пожар залили, соседи и прочие добрые души, помогавшие тушить, разошлись по домам, а ко мне сон всё не шёл.

Я зарядил оба ствола, перепрятал шкатулку в тайник под половицей, где уже лежали деньги, запер дверь на засов — а всё равно не по себе. А ну как вернутся эти урки?

Тревожный сон подкрался незаметно. И снилась мне всякая дрянь из будущего вперемешку с настоящим.

Сперва привиделся мой старый офис. Повсюду бумажные коробки, принтеры, компьютеры. А за столом сидит… Евстигней и, щурясь, что-то считает на счётах. И ведь главное — счёты у него деревянные, старинные, а рядом вполне современный монитор светится.

Потом будто бы подхожу я к подъезду своего дома, а там наш квартальный надзиратель Олег Владимирович стоит — при сабле, в треуголке, с бакенбардами — и народ внутрь не пускает.

— Без прописки не пущать! — орёт он на какую-то перепуганную тётку с авоськами. — Сказано — указ государев!

А после и вовсе чертовщина началась. Будто сижу я ночью в своей машине прямо посреди теперешней Никольской. Дождь хлещет по лобовому стеклу, а вокруг — ни души.

И вдруг в боковое окно тихонько постучали.

Тук. Тук-тук.

Всматриваюсь в темноту, пытаясь разглядеть, кто там, но за мокрым стеклом лишь смазанные тени.

Тут дверца машины начинает судорожно дёргаться. Я рванулся, схватился за пистолет… и проснулся.

Однако утром, при солнечном свете, всё уже не казалось таким уж мрачным. Двор стоял тихий, только горелым сеном воняло, да обугленный забор мрачно напоминал о ночном происшествии.

Гульнара на работу ожидаемо не явилась. Ну да и чёрт с ней. А вот квартальный, как и положено, навестил меня с самого утра. Олег Владимирович — тот самый, что ночью мне снился.

Ему я повторил ту же версию, что и Пантелею Петровичу: воры, мол, залезли через огород со стороны переулка, подпалили сено для отводу глаз да и скрылись. Отдельно, с особым усердием, расписал наводчицу — приметы, рост, даже сарафан её нарядный припомнил.

— Будем искать… — с тоской в глазах вздохнул квартальный надзиратель.

Я сразу сообразил, что без серьёзных стимулов искать будут долго и, скорее всего, безрезультатно. Потому и сунул служивому рубль серебром.

Денег мне не жалко, а вот о защите дома теперь стоит серьёзно покумекать. Никого левого больше селить не буду — как отшептало. Только я да Тимоха.

Но ведь и без кухарки с уборщицей не обойтись? Эх… найти бы хорошую. Может, объявление дать? Или самому в газетах поискать? Остро не хватает тут кадровых агентств. Хотя кто их знает — может, и существует уже нечто похожее.

Я развернул местную прессу и принялся искать объявления. Но ничего полезного для себя так и не нашёл. Всё больше попадалось: «ищет место гувернантка», «девица, знающая французский язык и музыку», «учитель для детей благородного звания».

В одном объявлении некий отставной военный предлагал обучать юношей фехтованию и верховой езде «за умеренное вознаграждение и стол». Уж не мой ли это Владимир? — мелькнула мысль.

А вот кухарок там не было. Да и понятно: откуда у простой бабы деньги, чтобы в газету объявления давать?

На следующий день ко мне пожаловала в гости Полина. Поймала меня уже на выходе из дома. Пришла вроде как проведать братца, а на деле, чувствую, разузнать — не разбогател ли я часом. Знает ведь, что скоро за овёс деньги должны прийти.

Сидим с ней в трактире неподалёку, чай пьём. От обеда она, может, тоже не отказалась бы, но после ночного переполоха настроение у меня препаршивое, поэтому угощать никого не хочется.

— Я вот что, Лёша, попросить хотела…

— Ты, сестрица, верно, денег просить приехала? — перебил я её. — Нынче сам не шибко богат, но занять тебе займу. Не семь сотен, конечно, а пять рублей серебром дам.

— Спасибо, это очень кстати… только я не о том просить хотела.

— Да? А о чём же? — насторожился я.

И тут же мысленно обругал себя. Вот ведь язык мой — враг мой. Уже успел пообещать денег, которых у меня, между прочим, и у самого немного.

— Уехать мне надобно… по делам в Тулу…

— На богомолье, не иначе? — хмыкнул я.

— Неважно то, — уклончиво ответила Полина. — Мне бы вещи свои где оставить… да и двадцатого числа должок обещались вернуть. А поручить такое дело, кроме тебя, и некому.

Она заметила, что особого восторга её просьба у меня не вызывает, и торопливо добавила:

— Вещей у меня немного…

Ну вещи — ладно. Три узла да перина, переживу. Не ворованные же… наверное. Да почти уверен.

А вот тащиться чёрт знает куда — может, и вовсе в какие-нибудь московские трущобы, — искать там некоего Владимира Георгиевича, забирать у него двести рублей серебром да возвращать взамен заложенный обеденный сервиз на двенадцать персон мне совсем не улыбалось. Ладно ещё, если Тимоха к тому времени вернётся — тогда хоть на своей карете поедем.

И всё же заниматься ростовщичеством дворянину как-то не к лицу. Я даже не за честь свою переживаю — просто что-то внутри неприятно царапало. Будто ангел-хранитель наклонился к самому уху и тихонько прошептал: «Рискованно это, Лёшка…»

— А Ирен что ж не попросишь? — не спешу соглашаться я.

— Да в ссоре мы нонче, — кривится сестрица. — И уехала она к тому же.

— Ну, хорошо. Хоть и не по нраву мне, что ты меня в свои дела впутываешь. Привози к вечеру узлы свои… да сервиз этот. Надеюсь, не ворованный?

— Да господь с тобой, братец! Ты ж меня знаешь! — Полина перекрестилась с таким жаром, будто в церкви на исповеди стояла.

«Вот именно что знаю», — усмехнулся я про себя.

Вещи Полина привезла уже под вечер, на извозчике. Быстро перетаскали в дом узлы да перину. Прощаясь со мной, сестрица даже всплакнула.

— В октябре уж непременно вернусь… и сразу к тебе! — пообещала она, промокая глаза платочком.

Вот ведь радость-то какая. Будет кому мне нервы трепать и дальше.

А на следующий день, ближе к вечеру, наконец вернулся мой Тимоха! Да таким гоголем прибыл: кафтан новый, не тот, в котором уезжал; сапоги, сдаётся мне, тоже другие; а на голове… шляпа. Ему бы ещё трость да белые перчатки — и будет если не барин, то слуга весьма благородных господ.

Но главное — приехал он на пролётке!

Лёгкая, удобная, с местом для кучера спереди и двумя сиденьями позади. Даже тент имеется — от дождя и прочих небесных напастей. И, что особенно важно, пролётка на рессорах! Это тебе не деревенская телега, где после каждой колдобины подпрыгиваешь да зубами клацаешь.

Но и это не главное. Главное — пролётка эта наша. Как и серый в яблоках конь, важно переступавший копытами у ворот.

— Чудо как хороша кабриолетка! Ход мягкий — сам опробовал. Потому и запоздал маленько. Ну как такую вещь бросишь?

— Заходи уж, рассказывай, — хлопаю я по плечу франта, который сейчас крепостным совсем не выглядит. Дворянином, правда, тоже — больно уж мордень у Тимохи плутоватая.

Вексель он привёз — и ровно на шесть двести, как договаривались… Но оказалось, что в ходе ревизии обнаружилось, что покупатель-то меня слегка облапошил.

— Поначалу купчина в гнев кинулся, — с явным удовольствием рассказывает Тимоха. — Да я загодя с Ермолаем потолковал, расчёты сверили… ну и прижали его с двух сторон.

— И?

— А что «и»? — расплылся Тимоха в довольной улыбке. — Вот и вышел приварок сверху.

В счёт этого самого «приварка» купец и отдал пролётку с конём. Да ещё и сбрую в придачу. А хорошая сбруя — это все тридцать, а то и сорок рублей серебром.

— Лошадь под кабриолетку, он сказывал, взял за сто семьдесят серебром. Сам видишь — гнедая, сухая, с ровной рысью. Не гвардейская, конечно, красавица, но такая, что и у подъезда благородных господ остановиться не стыдно будет.

— Да куда нам ставить-то её? В сарай наш и две нынешние еле входят. Хорошо ещё граф Шереметев человек щедрый — дозволил экипаж через дорогу держать.

— Так пролётка много места не займёт, — тут же возразил Тимоха, видать, уже обдумавший этот вопрос по дороге. — Пусть во дворе стоит, а карету только для дальних поездок брать будем. Моргун — это кличка коня — смирный, не балует. Сарай же у нас тёплый, там и зимой держать можно.

— Ну и сколько ты в итоге выторговал? — решил я пока не спорить. В конце концов, одного коня при нужде и продать можно.

— А вот считай сам. Моргун со сбруей — двести десять…

В общем, если купчина не соврал, то небольшая рессорная пролётка обошлась ему примерно в двести двадцать рублей серебром. Без гербов и лишней позолоты, зато с хорошей кожей, складным верхом и мягким ходом. Ну и ещё семьдесят рублей он сверху наличными отдал.

Итого выходило не шесть двести, а все шесть семьсот.

— Можно было, конечно, ещё малость дожать, — рассуждал Тимоха. — Да с купцами так нельзя. Отношения испортить легко, а потом бегай, нового покупателя ищи. А этот, похоже, и на будущий урожай согласен.

— Я на двадцатку приоделся да полтинник в селе оставил. Сам понимаешь — расходы… Кстати, Матрёна тебе припасов передала, сказала — скучает.

— А сын-то как? — спохватился я. Спросил, впрочем, без особой тревоги. Выжил — хорошо, а нет… времена нынче такие.

— Богатырь! — расплылся Тимоха в счастливой улыбке. — В честь тебя Лёшкой нарекли. Крестили чин по чину, жаль без тебя, ну и погуляли потом на славу. Моя-то дурёха гостинцам городским дюже рада была. А я ей ещё и от своих денег отщипнул. Говорит, молока у ней мало, да кормилицу уже сыскала — теперь будет чем платить.

Тимоха с довольным видом выкладывает на стол свёрток писем.

— В общем, дела все сладил. Вот — от старосты, от Матрёны… не сама, понятно, писала. От Пелетиной ещё да от Германа записка. А я с дороги страсть как в баньку хочу.

— А нас ведь тут ограбить хотели! — сразу Тимоху я не отпускаю. Чего там письма — и так примерно ясно, кто что написал. А вот озаботить приятеля стоит. Одна голова хорошо, а две — всё ж побольше будет. Пускай тоже думает, как подобных ситуёвин впредь избежать.

— Нет, придумал ты ловко, — похвалил Тимоха, выслушав меня. — На пожар народ мигом сбежится. Да ещё и в калитку стучать не станут — сразу выломают. Только рисковал дом спалить.

— Сделано и сделано, чего уж теперь. Наводчицу, конечно, ищут, а вот ухарей тех искать толком и не станут. Да и как? Я ж их не видел. Голоса только слышал — и то шептались они так тихо, что не признаю. Так что ежели Гульнару не сыщут — а может, она и вовсе не Гульнара — то и душегубов этих никто не найдёт. Не верю я в местный сыск. Надо нам самим чего-нибудь думать.

— Эх, жаль, Владимира с нами нет. Надёжный мужик, — задумчиво почесал затылок Тимоха. — А насчёт работницы не переживай, я это на себя возьму. Знакомцы имеются, порасспрошаю насчёт хорошей кандидатуры.

Он оглядел двор, пролётку, ворота и деловито продолжил:

— А по безопасности так мыслю: один из нас завсегда ночью дома быть должен. Ну, мы и так где попало не шляемся. Улица у нас козырная — лавок много, почти при каждой сторож сидит, да и Олег Владимирович поглядывает.

Тимоха ткнул пальцем в сторону заднего двора.

— А вот с калиткой задней решать надобно. Нужна-то она нужна — помои те же вылить, к примеру, — да только хлипкая больно. Что толку с высокого забора, коли её снаружи открыть можно? Тут мастер нужен толковый.

— И проволоку колючую пустить поверх забора! — осенило вдруг меня.

— Что ты! — даже замахал руками Тимоха. — Такую, поди, ещё и не выдумали. Да и железо нынче дорогое — мигом снимут. А вот другие хитрости можно. Гвоздей острием кверху набить или ещё чего придумать… Решим!

— Ладно, ступай уж в баню, — отпускаю я товарища. — Как знал — заранее затопил.

Сам же сажусь читать письма. Перво-наперво — от старосты. Получил подробный отчёт и заодно советы, как мне дальше хозяйство вести. Ермолай настойчиво уговаривал пока не переводить крестьян на оброк: рабочих рук, мол, и без того не хватает. А овёс нынче в хорошей цене, да и земли у меня, оказывается, недурственные.

Ещё предлагал немного леса продать — к нему, дескать, уже подходили с этим вопросом. Но это мне пока не к спеху.

В общем, бывший военный с делами справлялся более-менее толково. А что купчина его сперва обсчитать хотел — так Ермолай всё ж не ушлый армянский таксист, для него подобные торговые дела в новинку.

Потом прочитал письмо от Германа. Там тоже отчёт, только уже не финансовый, а по душам. Двое в моём имении преставились: старик да младенец. Зато двое народились, один из них — Тимохин.

Дальше отец Герман расписал, как в его приходе вообще дела идут. И в конце упомянул, что молится за меня каждодневно.

О как! А я-то всё гадаю, чего это ночные тати меня на ножи не взяли… А оно вона что — батюшкины молитвы работают.

Потом взялся за письмо Пелетиной. Писано оно было собственноручно — стало быть, старуха ещё держится. Хотя почерк местами плыл: буковки то крупные, то мелкие. Не померла бы часом.

Впрочем, ничего особо важного там не оказалось.

Самое важное, как ни странно, обнаружилось в письме от Матрёны. За неё, кстати, тоже Анна писала…