Глава 19

Гульнара пришла даже не на следующий день, а после воскресной службы 11-го. В церковь в этот день я не пошёл, зато был там в четверг, когда праздновали Рождество Богородицы. По-нынешнему это выходной, или как тут принято говорить — «неприсутственный день».

Всенощное бдение я, понятное дело, тоже пропустил — чё я, совсем сдурел, что ли? А вот утреню с полиелеем (слово-то какое мудрёное) всё-таки посетил. И литургию отстоял тоже.

В этот день полагается ставить свечу Богородице и просить у неё заступничества. Мне такое покровительство лишним не будет, так что молился я вполне искренне. Заметил даже, как батюшка одобрительно косился в мою сторону.

А ещё купил особые «рождественские» хлеба — круглые, румяные, с выдавленными на тесте буквами «Р» и «Б». Сначала подумал — реклама булочной или инициалы какого-нибудь местного пекаря. Потом дошло: «Рождество Богородицы».

Полагалось бы в этот день семьёй обедать — да нет у меня семьи-то. Даже Тимоха — и тот укатил к своим.

Вместо родни после обеда заявились соседи и торжественно вручили мне такие же караваи с буквами «Р» и «Б». Тут, оказывается, в этот праздник принято ходить в гости, особенно навещать молодых супругов — хозяйство смотреть да советы раздавать. Короче, совать нос в чужую жизнь под благочестивым предлогом. Страна Советов, ей-богу.

Открываю ворота, предварительно глянув в щёлку в заборе. Не то чтобы я трус, но сейчас в доме один, и осторожность в таком положении — не трусость, а инстинкт самосохранения.

Тем более в городе. В деревне хоть понятно, кто идёт: поле, забор, собака заранее облает. А здесь — улица, народ, и поди разбери с первого взгляда, кто по делу пришёл, а кто со злым умыслом.

— А у вас тут мусорно. Видать, давно дом без женской руки, — раскритиковала гостья моё хозяйство.

— Так затем и хочу тебя нанять, — принимаю я справедливую критику.

— А что же вы, барин, один живёте? — интересуется девица.

— Не один. С крепостным своим. Он у меня и конюх, и кучер… да только нынче в имение по срочной надобности уехал.

Кстати, засранец и правда там засиделся. Пора бы уже возвращаться. Я даже не за вексель беспокоюсь — бумага именная, никуда не денется. За человека тревожно. Как-никак, единственный здесь надёжный товарищ.

— Так у вас и лошади имеются? Верно, в сарае, во дворе стоят?

— Нет, напротив — в каретном дворе.

— То имущество первого богатея на всей Руси, — с важностью сообщила моя будущая прислужница то, что я и так знал.

Наблюдаю за девушкой и ловлю себя на мысли, что есть в ней какая-то недосказанность. Слишком уж внимательно она осматривала мою барскую комнату. А вот второй этаж её почти не заинтересовал, хоть она туда и поднялась. И на кухню — своё, между прочим, главное рабочее место — толком даже не взглянула. А ну как посуды какой не хватает? Или печь дымит? Мужик ведь один живёт, без хозяйки, а ей тут кашеварить.

К Тимохиной комнате и вовсе подходить не стала, едва узнала, что там конюх обитает. Только носик свой поморщила.

И сама девица выглядит взрослее своих лет. Я понимаю — жизнь в нынешние времена женщин не балует. Но в городе полно ухоженных мещанок, купчих и даже простых горожанок, которые смотрятся моложе. А эта — наоборот.

— Работы, я вижу, немного, так что согласна… ежели только воли рукам давать не будете. Надоело мне мужское внимание, — заявила девушка.

И тут же, противореча собственным словам, нагнулась якобы поправить ковёр. Причём так, что её кругленький зад предстал перед моим взором во всей красе.

Это она меня сейчас соблазняет, что ли? Ну… не на того напала. Хотя, если честно, именно на того.

— Так можешь и приступать уже. Продукты есть — поди, глянь, что на обед можно приготовить. И на себя тоже готовь: не люблю есть в одиночестве.

— Ой, вы, наверное, с вином обедаете, а я девушка скромная… — Гульнара томно вздохнула и выпрямилась.

От этого движения её грудь — второй размер, а может, и третий, — сразу стала куда заметнее, чем прежде.

Не очень-то она на скромницу походит. Да и насчёт возраста, сдаётся мне, приврала. Лет ей, думаю, поболе будет, чем заявила.

Да и не в возрасте дело. Было в ней что-то… опытное, что ли. Слишком уж уверенно она отвечала, театрально вздыхала и будто невзначай показывала именно то, что хотела показать.

— Нет-нет, уж завтра… али вечером. Надобно матушке рассказать, что из лавки я ушла и вот… сразу же место хорошее сыскалось. А вы, барин, авансируйте меня хоть рублём.

Рубль — деньги небольшие, так что дал без особых раздумий. Договорились, что Гульнара придёт ко мне после пяти.

Довольная девица выпорхнула со двора, огляделась по сторонам… и вдруг шустро юркнула в пролётку к какому-то извозчику.

А вот это уже по-настоящему странно. И даже не потому, что «наши люди в булочную на такси не ездят», а потому что уверяла — живёт неподалёку, с матушкой. Чего ж тогда на извозчика тратиться?

Оторвавшись от щели в воротах, через которую наблюдал за Гульнарой, я решил не ломать над этим голову. Мало ли… может, не домой поехала. А может, знакомый какой подвезти предложил. Или вовсе незнакомый — из тех, что любят с хорошенькими девушками на улице знакомства заводить.

На рынок я всё-таки сходил. Неспешно прошёлся по овощному ряду, заглянул в мясной, прикупил всякой снеди. До рыбного тоже дошёл, но рыбу брать не стал.

Купил ещё бутылку недорогого вина — всё-таки праздник, и к обеду не помешает. Гульнара, может, и татарка, а крестик на шее я у неё видел, да и на образа крестится исправно.

Пообедал тут же, на рынке, горячими расстегаями — считай, всухомятку, без супа и нормальной еды, — после чего вернулся домой и от скуки принялся чистить пистолеты.

Попутно размышлял о керосине. Надо бы в ближайшие дни наведаться к Евстигнею — узнать, что там у него с перегонкой выходит.

Что-то компаньон про это говорил, но там, вроде, установка другая нужна. Он даже собирался к братьям Дубининым ехать — перенимать опыт.

Именно их продукцию мы сейчас и закупаем. Мы да аптеки. А что те аптеки? Мизерные объёмы. Потому в Москве такой товар пока редкость. Выходит, для нормального производства надо либо посмотреть на их «самовар», либо как-то договориться об оптовых поставках.

— Вот и я, барин! — радостно выпалила Гульнара, явившись почти на час раньше условленного времени.

Обычные подержанные часы я ещё в прошлый свой приезд купил — за двадцать рублей серебром. Без золота, без серебряного корпуса, самые простые. Ходят, правда, как им вздумается: где спешат, где отстают, так что время по ним определяю приблизительно.

Приценивался и к другим. Хорошие серебряные стоят уже рублей сорок-сто серебром, а золотые приличного качества и вовсе под сотню, а то и триста.

И ведь что интересно — уже существуют карманные часы от «Vacheron Constantin». О таком бренде я и в своём будущем наслышан был. Тонкие, изящные, с эмалью, дорогой отделкой и золотыми корпусами. Но цена… полтысячи рублей серебром!

Ну уж нет. За такие деньги часы должны не только время показывать, а ещё и по утрам будить да кофе в постель подавать. Ну или шампанское аристократам.

Кстати… а будильник уже изобрели? Что-то не слыхал. Может, самому подобный механизм соорудить да производство наладить? Тоже тема.

— Начинай с ужина, а то я сегодня толком не обедал. Утку приготовь — купил нонче её на рынке. И чего-нибудь к чаю сообрази, — отдаю я распоряжения новой работнице.

А чего? Аванс же дал — пускай отрабатывает.

На нежном личике Гульнары мелькнула едва заметная гримаска, но спорить она не стала и сразу взялась за дело. Правда, одета девица была совсем не для кухни: сарафан нарядный, ткань хорошая, рукава длинные. Но хоть платок на голову повязала — и то ладно.

Часа через два выяснилось, что готовить мне и вправду теперь будут хорошо.

— Извольте откушать, барин!

В мою комнату внесли жареную утку, чинённую, как я сразу понял по запаху, солёными груздями с луком. Выглядело кушанье отлично. Кожа у птицы вышла тёмная, лоснящаяся, а от самого блюда тянуло печным жаром, топлёным жирком и крепким грибным духом.

К утке подали гречневую кашу, кислую капусту и клюквенный взвар. Кашу, похоже, томили в печи вместе с птицей — она пропиталась соком и оказалась такой вкусной, что я мигом забыл обо всех странностях моей новой поварихи.

— Сладкое позже будет — пирог с яблоками, ужо в печи поспевает! — деловито объявила Гульнара.

— Ну, садись, поснедаем вместе, — обрадовался я такому пиршеству и, перекрестившись на икону в углу (без этого уже и за стол не сажусь — привычка!), с жадностью налёг на дичь.

На столе стояли две большие тарелки — каждому своя, чтобы можно было сразу всего наложить. И Гульнара, к моему удивлению, управлялась с вилкой и ножом весьма ловко, почти по-господски.

Это где ж она такому обучилась? В богатом доме служила да нахваталась манер у прежних хозяев, что ли?

Открываю вино и предлагаю кухарке.

— Ой, барин, мне ещё убираться, полы мести…

— Мыть их надобно, а не мести, — наставительно поправил я. — И ковры бы выбить не худо. Вынесу тебе их на улицу.

Сам же я выпил. Хм… не кислит вино, хоть и крепковато. Хорошо зашло. Пожалуй, можно и впредь такое брать.

Пока новая домработница трудилась, я валялся на кровати и предавался лени — занятию, к которому человек привыкает быстро во все времена.

Всё-таки повезло мне оказаться барином. Хотя Тимоха мой тоже не особо страдает от того, что угодил в тело крепостного. Но это уже ему со мной подфартило. Попади он к другому хозяину — давно бы уже за какую-нибудь мелочь на конюшне был высечен.

— Извольте проверить, барин. А мне домой надобно. Завтра с утреца приду, — доложила Гульнара, вытирая руки о передник.

— Да иди с богом. Вижу — потрудилась хорошо. Только рано не приходи… часиков в десять.

— А завтрак как же?

— Сегодняшними остатками позавтракаю.

Отчего так? Да вино дюже понравилось. Думаю: дай-ка допью уж бутылку до конца. А там и спаться будет крепче да подольше.

Развалившись на кровати и потягивая вино маленькими глотками, я лениво размышлял, что жизнь барина в это время, если убрать налоги, пожары, холеру и привычку благородных людей стреляться на дуэлях по любому поводу, штука весьма приятственная.

В доме пахло жареной уткой, яблочным пирогом и свежевымытыми полами. Даже непривычно как-то — ещё утром тут бардак царил, а теперь вполне уютное жилище.

Допив остатки вина, я понял, что организм настойчиво зовёт меня посетить заведение стратегического назначения во дворе.

На дворе уже стояла темень — только тусклый фонарь с улицы светит да луна немного помогает. Потому беру с собой новую лампу. С ней, между прочим, даже читать можно — настолько ярко горит. Надо бы и впрямь книжку какую в сортире оставить.

Сделав свои дела, собираюсь обратно в дом — спать уже пора. Я и так сегодня припозднился. Обычно в это время уже десятый сон досматриваю.

И тут — чу! — со стороны огорода какой-то подозрительный шум.

«Опять мальчишки, наверное, „хорька загнать“ решили», — мелькнула мысль.

Уже лазили как-то. И ведь брать у меня особо нечего — разве что кислые яблоки в саду. Забор высокий, калитка заперта… а всё равно умудрились пробраться, босоногие черти. Как-то снаружи открыли калитку, которая вообще-то только изнутри отворяется. Пришлось потом гоняться за ними по огороду с палкой.

Вообще переулок там глухой, непроходной. Люди почти не ходят. Но при желании пробраться к забору можно — хотя бы вдоль сточной канавы.

Я уже рот открыл, собираясь гаркнуть что-нибудь грозное, как вдруг услышал густой мужской шёпот:

— Еромейка, ты у ворот на улицу постой… а ты, Петруша, со мной в дом.

Похоже, это ни разу не мальчишки. Это… да меня сейчас грабить будут! А то и чего похуже. Тюкнут колуном по башке — и прощай моя новая сытая жизнь.

— Гулька сказала — один ён! Я с вами пойду. А то знаю вас: дорогое чего сховаете да мне не скажете, — донёсся из темноты ещё один голос, помоложе первого.

— Цыц, зараза! Делай, что сказано, — зло прошипел бас.

Вот тебе и утка с пирогами. Ну девка… Ну учудила! Это что же выходит — я наводчицу к себе в дом взял?

И сразу всё в голове на место встало. И то, как она комнаты разглядывала. И почему кухней почти не интересовалась. И зачем ей понадобилось выяснять, один ли я живу. И извозчик тот странный.

И что теперь делать? Пистолеты в доме, а пока их схватишь, пока взведёшь, пока перезарядишь… Да и грабителей, судя по голосам, не меньше трёх.

Сбежать? Или пересидеть тут, в сортире?

Так ведь и имущество своё жалко. Хоть дверь в дом я и запер — всегда так делаю, когда в сортир выхожу, — но хорошему вору мой замок на одну минуту работы. Влезут, как пить дать.

А главное — там деньги, вексель, пистолеты… да и вообще это мой дом. Обидно как-то отдавать всяким ночным уродам всё нажитое непосильным трудом… Хм… скорее, удачно приобретённое. Но всё равно жалко!

Деньги я, положим, припрятал надёжно — под половицей. А вот императорская шкатулка стоит на виду! А вещь эта дюже ценная. Да и кроме неё в доме есть чем поживиться: одежда, шпага, часы… те же керосиновые лампы.

Нет, кабы они все трое в дом полезли — я бы выскочил на Никольскую да поднял шум. Всё ж город, не глушь какая. Но ведь одного, сволочи, у ворот на шухере оставили.

И тут мне в голову пришла гениальная по своей простоте идея. Прямо как луч света в тёмном царстве.

Имелся у нас за домом, под навесом, где прежде лошадей держали, небольшой стожок сена. Не стал я его соседям отдавать вместе с конями — найдут уж, чем кормить их, раз хозяин велел. Думаю, с голоду мои «матушки» не помрут.

Тьфу… прилипло же это Тимохино словцо.

Пригибаясь, я тихонько подкрадываюсь к навесу. Осторожно снимаю стекло с лампы, плескаю немного керосина на сухое сено и подношу фитиль…

Полыхнуло сразу. Вот что значит качественный керосин.

Я мигом юркнул обратно за сортир и уже оттуда заорал во всю глотку:

— Пожар! Люди добрые, горим!

Сначала залаяли собаки. Потом в соседнем дворе мелькнул свет. А там уже и крики послышались. Стожок к тому времени разгорелся как следует — пламя уже и с улицы видно.

Справа от меня жил отставной военный — Пантелей Петрович, человек осторожный и семейственный. У него было три дочери на выданье. Девки, прямо скажем, так себе — я бы не польстился. Но сам военный со мной сближаться благоразумно не спешил. А ну как молодой барин одну из его «красавиц» попортит?

Надысь и жена его заходила — хлеб праздничный приносила. И тоже без дочерей. Предусмотрительные, блин.

Хотя сами они не дворяне, а из купеческих или мещанских, но достаток имеют хороший: и лавка своя, и дом крепкий, и участок немалый.

Мысль затеять пожар, как ни странно, оказалась удачной. На него в нынешние времена реагируют быстро — иначе нельзя. Не успел я толком наораться, как в ворота уже начали ломиться соседи и просто прохожие.

А я краем глаза наблюдаю, как по дальнему краю огорода промчались три здоровенные тени. Перемахнули куда-то через забор… И всё — сгинули ночные гости.

Справа вовсю надрываются соседи: жена Пантелея Петровича да его дочери визжат так, словно уже живьём горят. Боятся, что огонь на их дом перекинется.

Не боись, девки, в шутку пожар был.

Ан нет… не в шутку — вон забор между участками уже занялся… Сука, ведь взаправду сгорим же!

Но помощь подоспела вовремя. Никольская — улица оживлённая даже поздним вечером, потому народ сбежался быстро. Быстрее всех примчался Пантелей Петрович со своим слугой и багром в руках.

— Лексеич! Да что ж это такое⁈ Спалишь ведь нас к лешему! — заорал он, увидев растерянного меня, стоящего посреди двора с лампой в руках.