Глава 17

Нас встречала сама хозяйка — это я понял по тому, как повёл себя Александр: поприветствовал княгиню с безукоризненным аристократическим изяществом — лёгкий поклон, поцелуй руки и прочая церемониальная мишура, без которой, как я понимаю, в здешнем высшем обществе не обойтись.

Ручка, к слову, была в белоснежной лайковой перчатке, так что и я приложился, стараясь выглядеть максимально куртуазно.

Зинаида Волконская оказалась вовсе не древней тёткой, как я ожидал. Вполне себе… дама в расцвете сил. Лет тридцать пять — ну максимум сорок. Локоны, аккуратно уложенные в какую-то мудрёную причёску с крупными, уверен, дорогущими украшениями. Платье зелёное, с пышным лифом. И в целом — ухоженная, уверенная в себе особа. На такую и в моём времени мужики бы оборачивались. Причем без всех этих цацок и шелков.

— Сударыня, позвольте засвидетельствовать моё почтение. Я получил ваше приглашение на среду, однако счёл своим долгом явиться к столь ревностной ценительнице искусства без промедления, — витиевато поздоровался Пушкин, ловко обойдя щекотливый вопрос, отчего он припёрся ни свет ни заря.

— Ах, полноте, Александр! Вам здесь рады в любое время суток и в любой день. А вы, молодой человек… мне сказали, вы начинающий поэт, господин Воскресенский? Признаться, я знаю немногое из ваших творений, однако всё, что мне довелось слышать, оставило самое приятное впечатление.

— Я тоже рад посетить это священное для всякого литератора место, — отвечаю, стараясь изъясняться не хуже Пушкина. — Но, признаться, у меня дело к вашему гостю. Мне сказали, он ожидает меня…

— Господин Верстовский здесь с самого утра и уже познакомил меня с вашей песней… Вышло весьма и весьма мило. Его Императорское Величество изволили вчера поручить ему подобрать к ней музыку. А что за прелестный юноша с вами?

Это про кого она? Про Тимоху, что ли? Да ему под тридцатник уже — нашла юношу! И ведь видно же: мужичьё сиволапое, хоть и с инструментом в руках.

Я невольно покосился на него.

Нет, признать должен — кучер мой выглядит вполне себе ничего. Особенно после того, как в него попал Адам: бородка аккуратно подстрижена, зубы белые — интересно, чем он их чистит, одежда пусть и простая, но целая, да и взгляд не крестьянский, а какой-то… оценивающий. И манеры, гляди-ка, прорезались — и поклон отвесит, и слово нужное скажет.

И вообще, этот дамский угодник в последнее время слишком уж заботится о своей внешности. Того и гляди — душиться начнёт да серенады кухаркам под окнами петь. Вот тогда-то мы и спалимся по полной.

Впрочем, знаю: княгиня не в его вкусе.

Хотя нет… чёрт… запала, вижу, она в его армянскую душу! Этого ещё не хватало!

И сама Волконская поглядывает на моего крепостного благосклонно — не так даже, как на нас с Сашей. А Пушкин сказывал, что и муж у дамы имеется — в Коллегии иностранных дел подвизается.

Не дай бог этот сатир похотливый — я про Тимоху, конечно, — ещё полезет к такой влиятельной и крайне полезной тётке!

Всё это я думал, пока нас вели в отдельный кабинет, где уже находился ни много ни мало — инспектор музыки дирекции Московских театров!

Что? Он сам так представился. Несмотря на свой высокий статус, Верстовский оказался довольно молод — ну, может, чуть постарше нас с Пушкиным. Тёзка мой. Тоже Алексей.

После долгих приветствий, прерывающихся на сон…. шучу — на блистательную Зинаиду, мы, наконец, приступили к работе.

— Сыграй ещё раз, дружок… — попросил Алексей Тимоху.

Потом сел к столу, отбил ритм пальцами и уже через четверть часа набросал мелодию начисто! Вот талантище, несмотря на то что так молод!

А Зинаида Александровна хорошо поставленным оперным голосом спела песню! Всем понравилось, и я получил очередную порцию незаслуженных комплиментов. Тимоху же Зинаида мечтательно потрепала по макушке, выражая одобрение его музыкальным талантам… а может, и тому, с какой жадностью он на неё смотрел.

«Всё-таки выпорю шельму дома», — окончательно решаю я.

Пришёл ещё один незнакомый мне композитор, которого остальные знали как некоего Иосифа Геништу. Этот, в отличие от своего коллеги, уже солидный дядька без разрешения по-хозяйски уселся за рояль — видать, свой человек в этом доме — и княгиня исполнила романс на слова элегии Пушкина: «Погасло дневное светило».

Шуми, шуми, послушное ветрило,

волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Томно выводила княгиня своим глубоким контральто. Голос брал за душу, и я даже чуть было не начал подпевать.

В общем, время провели приятственно, и мне показалось, что меня приняли в компанию — по крайней мере, на ближайший салон позвали вполне официально. И «мальчика», сказали, могу с собой взять.

Тимоха, кстати, исполнил парочку армянских песен, но так как голосом он, по большому счёту, обделён, то и на бис его петь никто не просил.

Пушкин, разумеется, остался на обед — ещё бы не остаться в таком-то обществе — а мы с Тимохой, откланявшись, засобирались домой. Моему товарищу вечером предстояло отбыть в моё костромское имение — сына крестить.

Перед Тимохиным отъездом сдали, наконец, коней и карету соседям — те, признаться, не слишком этому обрадовались, да как откажешь, коли граф велел?

Последние наставления путешественнику… и вот я впервые в этом мире так надолго остаюсь один.

От нечего делать принимаюсь инспектировать дом. Для начала поднялся на второй этаж, который ещё не успели толком утеплить. Сейчас вот думаю — а надо ли? Кто там жить-то будет? Тимохе и в своей конуре неплохо, да и жирно ему, а новую прислугу брать я пока не планирую. Но и дом оставлять без присмотра не хочется, когда отлучаюсь по делам. Может, собаку завести?

Утром проснулся в хорошем настроении. За окном птички поют, да и вообще день обещает быть солнечным.

Не спеша затопил печку, поджарил свежие, только что принесённые яйца с салом. Продукты мне приносят торговцы. Вот и сегодня заявился бойкий малец лет десяти, осторожно катя за собой тележку. В ней под рогожкой обнаружились: высокая глиняная крынка с молоком, сыр, яйца и прочая нехитрая крестьянская снедь. Зато всё свежее, натуральное, без всякой химии. А деликатесов можно и в трактире или ресторане отведать.

Мне вообще в здешнем мире вся еда заходит. Может, это здоровый Лёшкин аппетит, а может, и правда — всё качественнее и натуральнее, чем в будущем. И главное — стоит сущие копейки.

Вот же зараза — не дал спокойно посидеть в сортире. Так тарабанил в калитку, что пришлось идти, не завершив… хм… мыслительный процесс. И всё из-за двенадцати копеек.

Сказал, чтобы больше не приходил — сам буду покупать: дойти до лавки или торговых рядов уж сумею. Не барин. Тьфу… барин, конечно, но совершенно не боюсь повседневных хлопот — жил-то последнее время один, без жены.

— Это что у вас? Точно лимон? Мелкий какой-то… — После завтрака ноги сами привели меня на рынок.

На Охотный ряд я не пошёл — есть же Верхние торговые ряды, рядом с Красной площадью. У них и названия под стать товарам — говорящие: Масляный, Зелёный, Ветчинный…

Иду не спеша, с удовольствием рассматривая то, что разложено на прилавках и в лотках коробейников. Покупателей много — несмотря на раннее утро, а может, и благодаря ему. Оно и понятно — приезжие, в основном подлого сословия. Хотя вон тот, в приличном кафтане, может и дворянином быть…

Точно! Это ж Евстигней! Тоже ходит по рядам, приценивается, даже торгуется. Я нарочно не стал конфузить товарища и подождал, пока он купит увесистый кусок сала, который бойкая баба ловко завернула ему в какую-то тряпицу.

— Стёпа! — издалека кричу я, будто только что его приметил.

Евстигней мне рад, и тут же принимается рассказывать о наших с ним совместных делах.

— А ведь, Алексей, к тебе направлялся, да по дороге свернул… купить кое-что. Бумаги на подпись несу. Составил я, Лёша, прошение о выдаче привилегии. К нему приложил точное описание изобретения и все существенные подробности… Это, можно сказать, главный пакет бумаг, — Стёпу так и распирает от новостей.

— На нас двоих? — уточняю я.

— Ну, конечно! Вернее, на твой «Дымок» тебя указал одного. Но оно может и не пройти как новшество… там, по сути, ничего нового, одна идея. А вот на керосин — выгорит, уверен.

— И куда теперь с ними?

— Надо подать прошение в столичное ведомство — в Министерство финансов, по Департаменту мануфактур и внутренней торговли. Оно, конечно, в столице сподручнее было бы, но и здесь можно. На три же года будем брать, верно?

— Нет пока, Стёпа, лишних денег, чтобы дорогую привилегию брать, — вздыхаю я. — Да и продлить ведь можно будет потом… али нет?

— Можно, я узнавал, — заверяет меня Евстигней.

Он замялся на секунду и, наклонившись ко мне ближе, смущенно произнёс:

— Лёш, мне неудобно, конечно, за твой счёт это делать… Но даю слово дворянина — всё верну! Я хоть и небогат, но долгов не держу.

— Забей, дружище, разберёмся! — успокаиваю я приятеля, которого, вижу, уже не смущают мои словечки из будущего. Привык за время нашего с ним общения.

Читаю прошение, составленное по всей форме.

Всепокорнейшее прошение.

Имею честь всепокорнейше довести до сведения Вашего Высокопревосходительства, что мною изыскан способ очищения черной нефти и обращения оной в светлое осветительное масло, удобное к употреблению в лампах и иных светильных приборах, с меньшим дымом, смрадом и копотью против обыкновенно употребляемых для того жирных и масляных веществ.

Упомянутый способ состоит в том, что сырая нефть посредством устроенного для того перегонного снаряда подвергается надлежащему нагреванию и разделению, отчего отделяется более чистая и к освещению удобная часть, дающая свет ровный и продолжительный.

Изобретение сие, по мнению моему, может принести пользу как в домашнем употреблении, так и в заведениях, где требуется недорогое и постоянное освещение, а потому осмеливаюсь всепокорнейше просить о выдаче мне привилегии на означенный способ на три года с предоставлением мне исключительного права производить, употреблять и вводить в общее обращение означенное очищенное нефтяное осветительное масло, равно как и устроенные для того перегонные снаряды по приложенному описанию.

При сем прилагаю:

Вследствие чего всепокорнейше прошу о рассмотрении сего моего изобретения и о даровании мне на оное привилегии на вышеозначенный срок.

Дальше шли наши фамилии и уже поставленная напротив одной из них роспись Евстигнея.

Беру прошение на «Дымок». Посмотрим, что тут Стёпа наваял.

Всепокорнейшее прошение.

Имею честь всепокорнейше довести до сведения Вашего Высокопревосходительства, что мною изыскан способ приготовления курительных бумажных трубочек с резаным табаком, коим я даю наименование «Дымок».

Изделие сие состоит в том, что табак особого реза и сушения помещается в тонкую бумажную гильзу известной меры и плотности, отчего курение оного делается удобнее, чище и ровнее, нежели при обыкновенном употреблении табака в трубках либо в ином виде.

Сверх того, мною устроен способ набивки означенных трубочек, посредством коего каждая из них выходит почти одинаковой меры, плотности и доброты, отчего товар сей может приготовляться к продаже в большом числе без значительной разности в качестве.

— Отлично, братец! Ну что, давай ко мне и пойдём. Платить ведь надобно, а я таких денег с собой не ношу.

— Э… больно ты скор, — усмехнулся мой компаньон. — Дождись вердикта, а потом уж деньги неси.

— И долго ждать? — озадачился я.

— Месяца мало будет. А вот за три-четыре… Хотя, скорее, полгода.

— Тьфу! А я уж губу раскатал! — огорчился я.

— Эко ты словечки выискиваешь — «губу раскатал»… Сразу видно — поэт! — захохотал Стёпа.

Но он ошибся: дня через три моего одиночества стук в калитку снова застал меня со спущенными штанами в сортире. Чёрт, а ведь зимой не набегаешься сюда, да и сидеть долго холодно!

Опять вызывают во дворец — в канцелярию! Тот же самый посыльный, та же карета, да и лошадь та же: вон, кончик уха у неё белый. Примелькались они здесь уже — третий раз ведь наведываются.

Ну, раз надо — так приду. Правда, пехом: где сейчас носит моего Тимоху, я понятия не имею. Дай бог, уже до имения добрался.

Вызвали меня к самому начальнику канцелярии — господину Злотникову. Тот, встав, торжественно зачитывает документ:

Милостивый государь Алексей Алексеевич Голозадов!

По всеподданнейшему докладу о сочиненной вами песне, поднесенной в честь Ея Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны Романовой, Государь Император Всемилостивейше соизволил пожаловать вам, в виде особой награды, две привилегии сроком на десять лет, а именно:

на способ очищения черной нефти и обращения оной в осветительное масло;

на способ приготовления курительных бумажных трубочек с резаным табаком, именуемых «Дымок».

Означенные привилегии повелено выдать вам без взыскания установленной пошлины.

О чем Канцелярия уведомляет вас для сведения.

Помимо этой бумаги для меня были приготовлены два патента! Вернее, три: по керосину-то у нас патент общий с Евстигнеем, и каждому полагался свой экземпляр.

А говорил — ждать полгода! Может, конечно, кому и так, только не мне — особе, приближённой к самому государю!

Тут я, конечно, загнул… но факт остаётся фактом: две приватные встречи с императором — это вам не баран чихнул.

Но и это было ещё не всё…