Глава 15

Из дворца — приглашение! На утро. Почему-то на седьмое сентября…

Странно. Я-то думал, раньше позовут. Причём приглашение не на прием к императору, а в канцелярию. То есть возможны варианты. Могут назначить другую дату. Могут выдать инструкцию: что с песней делать, кому и куда её нести. А могут и вовсе отлуп дать — мол: «Благодарствуем, сударь, но без ваших стишков обойдёмся».

И сказано — новинки с собой взять.

А какие? Керосин и лампу? Или только «Дымок»?

Обсудив это с Тимохой, который тоже ни черта не понял, решаю пока выкинуть из головы будущий визит в Кремль. А то ещё начну заранее нервничать — толку ноль, а настроение испорчу.

Перед самым визитом, получив остатки денег за месяц, Лизавета вдруг попросила у меня разрешения отлучиться — мол, к подруге надо да по лавкам пробежаться.

Отпустил, конечно. А сам, пользуясь случаем, решил проведать её матушку, Аксинью.

На втором этаже я, если честно, с момента возвращения был раза два, не больше. Там ещё и утепление-то толком не закончили… Думаю: чего зря ноги бить? Да и мой проныра-слуга туда шастает регулярно — случись что, донёс бы.

Надо признать, просторно у них тут. И вид из окна — загляденье: деревья ещё зелёные, не желтеют, глаз отдыхает. Даже как-то непривычно — тишина, покой… почти в центре Москвы.

И вот смотрю я на Аксинью… и не понимаю.

Обычно она ходит еле-еле — ногами шаркает, за спину хватается, будто сейчас развалится на части. А тут резво так передвигается, нагибается без всяких охов и ахов. Это чего она, выходит… симулировала?

Ну ладно — женщины могут там чувства разные изображать. Но зачем это старушке?

Поднялся я тихо — лестница новая, ни одна половица не скрипнула, — и она меня пока не заметила. А я увидел, как мамаша Лизы деловито собирает свои вещи в узлы.

— Это вы куда собрались? Продавать, что ли, вещи надумали? — спрашиваю прямо.

— Ой! — «больная» мамаша аж подпрыгнула на месте.

— Случилось чего? — всё так же недоумеваю я.

— Я… мы… изволите… — выдала она бессвязный набор слов… и покраснела.

— Да вы не переживайте, — примирительно говорю я. — Вижу, вам лучше стало. Я так зашёл, проведать.

И самому стало неловко: что я, в самом деле, дознаватель какой? Мало ли какие у людей дела… не всё же мне отчёты давать.

— Уехать мы с дочкой, Алексей, хотим… месяц вот доработали, — выдала тётка, выронив из рук немалый узел с вещами.

Новость меня, если не огорошила, то точно сбила с толку. Деньгами я их не обижаю, живут, вон, в хоромах — просторнее моих, да и работой особо не гружу. Хотя… варенье из крыжовника сварить велел. Но не из-за этого же, в самом деле?

И чего молчали раньше? Люди ведь не крепостные — свободные. Хочешь — работай, не хочешь — скатертью дорога… но хоть предупреди по-человечески.

А ведь работники они проверенные: к кухне претензий нет, в доме чистота, на дворе порядок. Расставаться с ними, конечно, не хочется. Может… деньжат добавить?

— Дело ваше, — говорю сдержанно. — А что-то, может, не так? Тимоха не обижал? Работы у вас по дому немного, хозяйство небольшое…

— Да тут другое, барин… — замялась Аксинья. — Малый один… ещё когда Лизка в трактире служила… ходил к ней. Ходил, ходил… да и надул ей подол…

— Ничего не понял. Замуж Лиза выйти хочет? Подол какой-то… Ребёнка, что ли, ждёт? И кто таков?

— Ждёт. Как есть — ждёт, — вздохнула тётка. — А парень он добрый — третий сын купца Корякина.

Она перекрестилась на образа в углу и продолжила, уже увереннее:

— У братьев его всё девки рождаются, вот Иван Силыч, отец его, и дал младшему добро: женись, мол. Может, хоть от тебя наследник выйдет…

— Ну, дело-то хорошее… — протянул я. — А что ж молчали? И к чему это представление с немощью?

— Звал он её уже давно — поведала Аксинья. — Да дочка только вчера согласие дала… А спину мне и вправду отпустило — как в баньке попарилась. Ты, Алексей Алексеич, уж не серчай на нас… Дочке лет немало, а с дитём — кому она потом нужна будет?

И, вздохнув, добила:

— Ты ведь её не возьмёшь… в жёны-то, да и важный стал — с самим государем видался…

Нет, логику их я понимаю. Лиза старше меня, а бабий век, как ни крути, короткий. И вроде девица хороша — пригожа, ласкова, всё при ней… а глядишь — и никого из женихов на горизонте.

Обсудили мы это с Тимохой — и сошлись на том, что так, пожалуй, для Лизы и её мамы лучше. Пусть идут без обиды: жизнь у каждого своя.

Вот только не даёт мне покоя одна мысль.

Младшей в такой семье быть — удовольствие сомнительное. Братья, небось, уже при деле, у каждого своя доля. И третьего сына, конечно, пристроят — не пропадёт. Да только живут они, как сейчас часто бывает, одним двором, тут, недалече от Москвы.

Вот к примеру уедет муж по делам — а кого слать? Самого младшего, разумеется, — и останется она в доме одна, с тремя бабами. Тут-то и начнётся настоящая дедовщина…. Тьфу ты, бабовщина. Работой её завалят по самую макушку. Ни тебе слова лишнего, ни передышки — всё на ней будет. И мамаша не спасёт.

Один плюс я для себя всё же вижу: купец первой гильдии Корякин главным образом табачным промыслом живёт, и «Дымок» свой в его лавке на Никольской я уже сбывал. Через ту же лавку и дальше дело вести можно.

А купец он не из мелких: капиталу имеет тысяч тридцать серебром, лавок табачных — с полдюжины по Москве, да ещё и прочие промыслы есть. Для моей домоправительницы партия, прямо сказать, выгодная.

Однако, несмотря на бодрые заверения Тимохи, есть у меня подозрение, что без женской руки дом наш скоро превратится в самый настоящий свинарник.

Другой барин, может, и порол бы — да к порядку приучал… да только я Тимоху бить не могу: он и так судьбой обижен. Вот если бы ему вольную дать да жалованье назначить — тогда и спрос иной был бы… Да ведь не хочет, стервец, на волю.

Брать приходящую работницу — тоже не вариант. Известное дело: язык у баб, что помело — во рту не держится. Разнесёт по всей округе, что у нас тут никакой охраны толком нет.

Воровать, может, и нечего… да только мне и любой мелочи жаль будет.

«Из деревни взять кого?» — размышлял я уже вечером, ещё раз допросив Лизу и вызвав у той слёзы облегчения от того, что обиды у меня на неё нет никакой.

Уже собираемся спать — хоть и не с рассветом в Кремль, но надо из себя человека сделать успеть — и тут слышу вежливый стук в калитку.

Посылаю Тимоху. Тот вскоре возвращается с бумагой в руках.

Ещё письмо. Два письма!

Но вид у моего товарища озадаченный.

— Сын у меня родился… пять дней назад. Да как так-то? Ей же ещё два месяца ходить оставалось!

— Да ладно тебе. Радоваться надо! — развеселился я. — Поздравляю! Ты теперь отец-герой. От кого письмо? От старосты нового?

— От него… да от попа нашего, от Германа, — Тимоха по-прежнему не в себе. — Три дочки… и вот Господь порадовал ещё одним сыном…

— Да ты не рад, я смотрю? — удивился я.

— Лёш, а чему радоваться? Недоношенный ведь родился…

— А может, по срокам приврала… ну, если ребёнок не от тебя, к примеру? — подколол я.

Тут у Тимохи выражение лица резко менется — с растерянного на вполне осмысленное.

— Тьфу ты! Так он и так не мой! — с облегчением выдаёт он.

— Слышь! Пацан-то тут при чём? Твой он уже… Чего ещё пишут?

— На вот, почитай, — протянул мне оба письма Тимоха. — Староста про урожай что-то… Башка не варит — не разобрался пока. А Герман тебе пишет: мол, меня надо назад вертать — крестить мальца.

— Ух ты, ему уже неделя. Это, выходит, как мы уехали — так через неделю и родила? — пробормотал я, пробегая глазами письмо. — Пишет: «Бог даст — выживет». Ну, Богу мы церковь отгрохали — не должен обидеть…

Я сложил бумагу и посмотрел на Тимоху:

— Только вот отпускать тебя не хочу. Лиза с мамашей послезавтра съедут… ты уедешь — и что, я тут один останусь?

— Сам не хочу, — вздохнул Тимоха. — Но общество не поймёт… И у Германа рука тяжёлая.

Он почесал затылок и осторожно предложил:

— Может, и вправду отпишемся? Мол, так и так — нужен я тут тебе позарез. Денег пошлём… врача наймут, если что…

— Нет, придётся тебе ехать — больше некому.

При ярком свете лампы я внимательно прочёл оба письмеца и куда больше меня заинтересовало второе — от старосты. Оказывается, на мой овёс, который ещё и не весь убран, уже есть покупатель — и даёт хорошие деньги!

— Овёс покупают… да прямо на корню, — сообщаю я товарищу. — Ты же знаешь: у меня людей немного, до дождей можем не управиться. И так ещё половина стояла на первое число, а тут — берут всё сразу. Правда, не по тридцать копеек за пуд, а по двадцать шесть… зато деньги вперёд. Ермолай и добро уже дал — мы с ним это дело ещё раньше обговаривали.

— Деньги тебе привезти, что ли? — насупился Тимоха. — А если меня в дороге кто подкараулит? Время нынче лихое… И сколько там выходит?

— Если на посев оставить… — прикинул я, — то, по словам Ермолая, выходит шесть тысяч двести серебром. Но это мне на них год жить.

— Это ж сколько серебра по весу? — раскрыл рот Тимоха.

— Ты что, сдурел? Вексель дадут. Бумажку привезти надо — и всё.

— А если и её отымут? — не унимается ара.

— Тьфу ты! Сейчас объясню… В векселе всё чётко прописано: кто платит — сам купец или его дом, где платить — почти всегда в Москве, срок — «по предъявлении» или через сколько-то дней…

— Тогда я зачем⁈ — восклицает Тимоха, явно ещё надеясь откосить от поездки.

— Затем, чтобы проверить, всё ли по форме. Нет у меня полного доверия к Ермолаю… да и мало ли — вдруг купец ему на лапу сунул? А тебе я верю, как родному. Так что, друг мой ситный, будешь считать сколько собрали, да бумаги смотреть… Типа ревизора. Понял?

— А я, по-твоему, знаю, как эти бумаги правильно составляются⁈ — почти взвыл мой новоиспечённый «ревизор».

— Вексель должен быть составлен по форме: подпись, печать, без исправлений… — начал я перечислять.

— Ещё и ответственность на мне! — перебивает он. — А если что не так — что будет?

— Тогда его в Москве могут не принять… или примут, но с дисконтом. Да покажу я тебе завтра образец, не кипишуй.

— Ещё и завтра ехать, — совсем сник Тимоха. — А на чём, и как? Да даже в два коня если…

— До Костромы на почтовых поедешь. Станции нынче недёшевы — под полтинник выйдет, а куда деваться… От Костромы уж сам доберёшься — и туда, и обратно.

Я махнул рукой:

— Ну ладно, чего куксишься? Не в Кремль бы мне завтра — бухнули бы сейчас. А так… вот вернёшься с векселем — тогда и отметим. И это… Шереметев, ну Дима, корнет который, должен был распорядиться, чтоб и карету, и коней наших на его дворе приняли. С утра разузнай. Мне тут, знаешь ли, не улыбается самому конями заниматься.

— Да я тебе и не доверил бы моих матушек, — буркнул Тимоха, оставляя за собой последнее слово.

Утром, на всякий случай, беру с собой выписку из родословной книги губернии — паспортов-то ещё нет — и еду в Кремль.

Но там мне верят на слово. А может, видят — одет прилично. А может, и вовсе внешность мою уже описали. Как бы там ни было, в канцелярию я прошёл, как нож в масло.

Старого Кремлёвского дворца я прежде не видел. В моё время на его месте уже стоял Большой Кремлёвский — в котором, впрочем, я тоже не бывал. Так что для меня здесь всё в новинку.

Лампу, керосин и «Дымок» у меня сразу же забрали, но выдали провожатого.

Длинный коридор — и я в комнате ожидания.

Я тут не один: кроме меня человек семь — разного вида и разной важности — сидят, каждый по своей надобности.

Но одного посетителя я узнал сразу. Да его, пожалуй, любой россиянин — в любую эпоху — узнает.

Светоч русской поэзии — частично, впрочем, мною обкраденный, — прославивший её на века. Самолично — Александр Сергеевич Пушкин!

И выглядит он лучше меня. Свежее как-то.

А я ведь слышал — в ссылке он, в имении своём. Однако ж вид у него самый что ни на есть цветущий.

Ай да Пушкин… ай да сукин сын!