Глава 14

Все остальные в комнате — ну, кроме Тимохи — под впечатлением. Девушки тоже тут, представились, но глаз им я не строю: понимаю, не про мою честь барышни.

Тут бы самое время похвастаться песней для императорской дочки… Но язык прикусываю. Не всё, наверное, можно рассказывать.

Зато предлагаю закурить «Дымок» — и даже с собой даю. Задумка им явно глянулась. Как, впрочем, и керосиновая лампа — уж больно яркая на фоне нынешних коптилок.

Пока вслух ничего не сказали, но я и так вижу — впечатлены. Тот же Дмитрий, богатей, такую вещицу, уверен, с радостью в подарок примет.

Напоследок продекламировал новым знакомым пару «своих» стишков — и был изрядно похвален. Особенно дамами.

Вскоре гости откланялись: карету им починили, да и торопились куда-то. А я, снедаемый любопытством, принялся выяснять, откуда у моего конюха такие познания по медицинской части.

Тимоха, как оказалось, некоторое время работал водилой на скорой — вот и нахватался. Бывало, вдвоём с врачом на вызовы выезжал: он и носилки таскал, и вывихи помогал вправлять… Один раз даже роды довелось принять.

— Как-то баба начала рожать, не успев до роддома доехать, — вспоминает он. — Эх, и насмотрелся я тогда видов…

— Ну ты даёшь! А знаешь ли, кому сегодня ногу вправлял? Один из богатейших людей России — граф Шереметев!

— Тот, в честь которого аэропорт в Москве назвали? — мгновенно сориентировался ара.

— Неизвестно. Род древний и богатый, и все как один — меценаты.

— То-то я смотрю — мне пять рублей золотом сунул! Вот прёт мне: вчера жетон коронационный из серебра урвал — тот, что в толпу бросали, а сегодня вообще золотой дали!

— А у меня — из платины! Только сейчас заметил: в шкатулке лежит под табакеркой, — хвастаюсь я.

— Да уж, какое там сравнение с моим серебряным… вот всё у нас в России сейчас так, — возмущается ара. Впрочем, больше для порядка, чем всерьёз.

Ехать в «Яр» уже поздно. Если гости, которых я туда зазвал, ещё там — то, поди, уже датые, и нагонять их мне неинтересно. Поэтому спокойно ложусь спать — с тем, чтобы утром, никуда не торопясь, выпить чаю с разным печевом от Лизаветы. Ей, к слову, жетона добыть не удалось — половчее нашлись. Оттого девица нимало расстроена.

— Тимоха, карету запрягай — поедем с визитами, — командую я.

— За лампами? Вчера вечером ювелир мальчонку присылал — ещё три штуки готовы. Ты спал, будить не стал. Только заплатить надобно, — деловито отрапортовал Тимоха.

— Ну, сначала в мастерскую, а потом к Полозкову — совет нужен, — прикидываю я планы на день.

Ювелир тут недалеко. Оно и ясно: кто станет ставить лавку в глуши.

Лампы, вернее, механические заготовки — в количестве дюжины — нам сделали в мастерской. А дальше над ними колдовал ювелир — натуральный немец. Не из знатных — обычный мастер, по какой-то надобности перебравшийся с родины в Россию.

— Видно, что Европа! — указывает Тимоха на непривычную здесь урну у входа.

— Много ты понимаешь… Жди тут, — отмахиваюсь я.

А урна и правда выбивается из здешних порядков. У нас тут проще: что не доел — под ноги, что не допил — за порог. А тут, гляди-ка — всё культурно.

Вообще-то обычных масляных ламп в московских домах хватает, но льют в них кто во что горазд — растительные масла, животный жир, китовый жир… Лампы типа Арганда уже давно известны — ещё с конца прошлого века.

Собственно, для украшения я эти штуки и брал, а вот всё остальное — уже из головы додумывал. Но главная фишка моего изобретения — керосин. Не воняет и не коптит. О чём ювелир, разумеется, и не догадывается. Впрочем, ему это и ни к чему.

— Дороже вышла ваша задумка, господин дворянин, — мастер обращается ко мне по-немецки, но Лёшкины знания, полученные в костромской гимназии, и тут пригодились.

— И сколько же? Мы ведь с вами весь расклад по цене обговорили.

— Две сделал по оговорённой цене, а вот эту… эту стыдно задёшево продавать, — невозмутимо говорит немец, вынося мой товар.

Две лампы — в виде этакого креста: внизу резервуар, по бокам — стеклянные трубки для горения. А третья — из позолоченной латуни, вся в сложном узоре: библейские сцены, фигурки людей и животных… Смотрится нарядно, даже слишком.

Пришлось раскошелиться: две — по двенадцать рублей, и одну — за тридцать. Во столько они мне обошлись. Серебром, разумеется.

Далее, не слушая намёков кучера на то, что неплохо бы где перекусить, едем к Полозкову.

Александр Владимирович встречает радушно. Да и я, признаться, рад нашему общению.

А вот Тимоха сразу полез в карету — якобы что-то чинить. Стесняется, наверное… после прошлого раза, когда опозорился.

— Не ожидал… А что же ты про встречу с наследником мне ранее не сказал? Да там же, на приёме. Я бы уже разузнал осторожно, как император отреагировал. Но теперь… теперь это лишнее. Личная табакерка да медаль… У меня таких ценностей нет. Береги их, Алексей.

Как по мне — это жетон, а не медаль. Но цену ему я понимаю. Впрочем, за совет благодарю.

Показываю лампу — ту самую, красивую и дорогую. Запас керосина у меня с собой: мой «придворный химик» гонит его постоянно — надо же накопить прежде, чем в продажу пускать.

— Ай, хорошо… и ярко горит! — одобряет Полозков. — Как назвали сию смесь? Лампы такие у меня тоже имеются — можно ли в них её заливать?

Но не всё было так просто. Фитиль, стеклянные абажуры, подачу топлива снизу — это мы с Евстигнеем трогать не стали. А вот у нынешней лампы Арганда фитиль рассчитан на густое масло. Наш же керосин жиже — может переливаться, давать нестабильное пламя и прочие радости.

Пришлось подбирать другой фитиль. Я припомнил, какой был в керосинке: плоская хлопковая лента. Пробовали было толстую — коптила. Тонкую — давала слабое, дёрганое пламя. Да и горелка… с ней тоже пришлось повозиться.

Короче, намучились мы с Евстигнеем изрядно, но своего всё-таки добились.

— Теперь по поводу встречи с императором… — переходит к главному Полозков. — Пока всё сделал правильно. Но коли вновь призовут — будь готов: трезв, одет по случаю, и подарков государю не носи помимо его канцелярии. Раз велено что принести — подай по всей форме. Научу сейчас.

Сидим, беседуем, и я спохватываюсь: надо бы и про графа Шереметева разузнать.

— Вот как? — удивляется Полозков. — Это тебе, считай, повезло, что у него напротив твоего дома каретный двор. То, что услугу оказал, — молодец. А что ничего за то не попросил — вдвойне молодец.

— А что-нибудь про графа мне расскажете? Какие у него увлечения, кто в друзьях?

— Конечно, — охотно соглашается Александр Владимирович. — Родителей у него нет: матушка родами умерла, а отец… да перед войной с французом, года за три, богу душу отдал. Воспитывался при домашнем учителе да подруге матери — тоже, между прочим, крепостной актрисе.

— Богат? Как сказать… — продолжает Полозков, хмыкнув. — Да одних душ у него полтораста тысяч. Миллиона два в год имеет, серебром. Странноприимный дом в Москве содержит… Живёт пока в Кускове, а в столице у него, кажется, Фонтанный дом, если не путаю… Слыхал ещё, за Софьей Урусовой, первой красавицей Москвы, ухаживает…

Он на мгновение умолкает, пытаясь припомнить что-нибудь ещё, и добавляет:

— Знаю, отличился Дмитрий при подавлении декабристов-бунтовщиков — и царь это отметил.

— А человек он каков? — уточняю я. — Мне показался весьма скромным.

— Так и есть, — кивает Полозков. — Любит церковное пение, да и прочими искусствами не брезгует: художников привечает, композиторов. И с Пушкиным, тем же, знакомство водит.

Он чуть усмехается:

— А друзей у него много… и кавалергарды из полка, и приживалки всякие, что деньги из него тянут. Не будь граф столь богат — давно бы по миру пошёл.

Короче, мой новый знакомец, граф Шереметев, — религиозен, скромен, всерьёз увлекается музыкой и изобразительным искусством, да ещё и ближнему помочь готов. Вот главное, что я вынес из рассказа Александра Владимировича.

— Жрать охота, аж в животе бурчит, — негромко ворчит Тимоха, который так и просидел всё это время в карете, не решаясь выйти во двор — не дай бог свидетели его давешнего конфуза найдутся.

— Меня покормили, так что терпи, — усмехаюсь я над редкой фобией приятеля.

Едем. Карета привычно громыхает, а я поглядываю в окно…

— Стой! Сбегай, купи «Ведомости»… да и ещё чего-нибудь прихвати, — завидев газетчика, засылаю гонца.

Не хватает мне здесь информации — мозг, понимаешь ли, страдает.

— Есть возможность купить кучера — надёжного и трезвого, — кричу я в окошко Тимохе, листая газету и читая объявления.

— Баб лучше, — хмуро отзывается тот.

— Ну… в этой газете ничего интересного. Разве что сапожник, двадцати двух лет, и жена его — прачка… Хотя вот: три девушки пятнадцати–семнадцати лет, всякому рукоделью обучены, кошельки с вензелями вяжут… Одна на гуслях играет!.. Кстати, а ты на гитаре «Три белых коня» из фильма сможешь сбацать? Или там духовые нужны?

— На гитаре можно и «коней», и «Мурку», — отвечает Тимоха. — Духовые там — для зимнего антуража. С губной гармошкой, кстати, тоже можно. А почему спросил?

— Да царь-император попросил песню для своей дочки придумать… Я вот эту припомнил. Обещал ещё раз меня позвать — чтобы музыку подобрать.

— Так записана у нас она, давно уже… А возьми меня с собой? Я и сыграю.

— Да как ты себе это представляешь? Позвали меня одного — а я приду с крепостным? Там же на постах проверяют, и не раз.

— Ладно… подожду у Кремля. Если вдруг понадоблюсь.

— Хм… давай-ка правь к во-о-он тем рядам, — приказываю я, когда мы проезжаем мимо Китай-города. — Обновку тебе покупать будем.

Лавка, куда мы зашли, оказалась специфической. «Секонд-хенд» в будущем будет называться такой тип заведений. Ну, или комиссионка — если по-простому.

— Кафтан с дырой… да тут всё такое! — брезгливо разглядывает вещи Тимоха.

— У нас всё приличное — господа сдают, почти не ношенное. А дыра что ж… заштопать можно, — возражает продавец.

— Да? Может, его с покойника сняли? — не уступаю я, вертя кафтан в руках. — Вон дыра — аккурат там, где сердце. Саблей, что ли, ткнули? Для шпаги больно велика…

Цену сбить — дело святое. Тем более кафтан и впрямь хорош: сам бы такой носил, да не по размеру. Тимохе же — в самый раз.

— А вот сапоги добротные, не желаете ли? Кожа добрая, яловая. Не треснута, — нахваливает продавец следующий товар.

Сапоги высокие, когда-то чёрные, теперь с сероватым отливом. На сгибах, конечно, морщины, но не сквозные. Носы — самый чуток сбиты.

Тимоха берёт один, мнёт голенище, пальцем давит на подошву и со знанием дела спрашивает:

— Подошва меняна?

— А как же, — отвечает продавец. — На прошлой неделе подбили. Гляди — двойная, на гвозде.

И в самом деле — шляпки гвоздей свежие.

— Чьи были? — спрашиваю и я.

— А кто ж теперь знает? Из хорошего дома вышли, не с помойки.

Ну, не ворованные — и то хорошо.

— Смазывай салом, — напоследок даёт совет продавец. — Дольше проживут.

На что мой конюх, имевший в прошлом отношение к обуви, лишь кривит рожу. Впрочем, вскоре кривить её пришлось нам обоим…

В доме нас уже дожидалось письмо.