Глава 13

Курим. В моё время руководитель — да что там целой страны, даже какой-нибудь захудалой фирмочки — до такого панибратства не опустился бы. А уж по-настоящему большой человек и близко бы меня к себе не подпустил. И тем более не стал бы пробовать непроверенную фигню, которую какой-то юный выскочка нахваливает с азартом уличного торговца.

Но сейчас нравы проще, так что, расписав во всех красках достоинства своей придумки, я удостоился чести покурить с самим императором!

— Пожалуй, и впрямь удобно, — оценил изобретение Николай. — Именно своей простотой. Попробуй-ка трубку в походе набить… а тут всё уже готово. Молодец!

— Прошу принять портсигар в подарок, — окончательно наглею я. — А коробки моего «Дымка» могу вам отдельно прислать.

— Отчего же нет? Присылайте. Я распоряжусь, чтобы приняли.

Похвала приятна, хоть и не вполне заслужена. На прощание мне ещё и подарок вручают, так что остаётся только искренне благодарить.

— Раз табакерка мне теперь ни к чему, прими её за стихи. Даже если не пригодится — всё равно дарю: уж больно они мне понравились!

Табакерка оказалась шикарная. Серебряная, с камушками, а в середине крышки — миниатюрный глазурованный портрет Николая Первого. По краям — два вензеля: буква Н и под нею римская I. Уже потом я разглядел внутри крышки гравировку: «Пожаловано Его Императорским Величеством».

Сильно подозреваю, что такие табакерки у государя в кабинете стоят специально для подобных случаев. Так сказать, дежурный подарок.

Еду, а вернее, иду домой, полный впечатлений. Короткая, минут на двадцать, встреча с императором и его неожиданная просьба заметно выбили меня из колеи. Я не религиозный фанатик, и на всю эту богоизбранность власти мне плевать. А вот то, что человек такого уровня может разговаривать без надувания щёк, по-простому… вот это проняло.

Подхожу к своему участку. Темнеет. Редкие фонари, конечно, и близко не справляются с освещением всей нашей улицы, но выручают лавки: каждая подсвечивала свой клочок пространства.

Чёрт, едва увернулся! На меня, низко опустив голову, нёсся гусь. Я в деревне жил и прекрасно знаю: укус у этой отмороженной твари может оставить шрамы на всю жизнь.

Отшатываюсь в сторону, пропуская гуся мимо, и с размаха бью его носком сапога!

Сразу раздаётся свисток. Околоточный — или хрен его знает кто такой, — прёт на меня с уверенностью линкора против канонерки. В будущем я бы напрягся: ведь всякая зоошиза не дремлет, а пинок по гусю можно истолковать как угодно. При желании и до уголовки дело довести.

Я вообще живность никогда особо не любил — кроме кошек. Эти хвостатые у меня водились регулярно, бывало, и по три штуки зараз. Последнюю троицу при разводе забрала вторая жена, и это было обиднее, чем даже конфискованная ею же коллекция монет, которую я, правда, бросил собирать ещё в десятом классе.

Но моральный ущерб в виде «лучших лет жизни, потраченных на меня», как выяснилось, тоже требовал материального выражения, так что кошек я отдал без боя. Бывшая этот жест оценила и не стала терзать меня из-за участка в садоводстве, где я так и не удосужился построить дом.

Как же всё это теперь далеко…

Короче, гуси мне не друзья, и по хлебалу этот пернатый представитель фауны получил вполне заслуженно. А мой статус дворянина позволял смотреть на приближающегося грузного, но на диво шустрого дядю, если не с презрением, то уж точно без всякого трепета. Чин у него, может, и имелся — какой-нибудь коллежский регистратор, — но дворянином он точно не был.

— Извольте, сударь, пояснить причину нарушения порядка!

Я, конечно, мог бы потребовать у него документы и представления по всей форме. Мог бы и вовсе послать к чёрту — не станет же он на меня из-за гуся с саблей кидаться. Но было видно: квартальный — а это был именно он — делает мне замечание не по личному вдохновению, а исключительно ради публики. Неподалёку как раз прогуливалась компания молодых бездельников примерно моего возраста: две барышни и трое офицеров невысокого чина. Очевидно, совершали променад после коронационных торжеств.

— Помилуйте, какое же это нарушение? — возмущаюсь я. — А вот то, что гусь бегает по улице и щиплет граждан, — это уже непорядок! С этим бы вам и следовало разобраться.

Говорю нарочно громко, для всей компании, и, закончив внушение, уже собираюсь проскользнуть к себе в калитку, как вдруг слышу тонкий голосок одной из барышень:

— Фи, сударь… право, не слишком благородно — воевать с беззащитным гусем.

Но гусь, хоть птица и отважная, всё же дура. Понять, что за него сейчас самым возмутительным образом вступились, он, разумеется, не смог. Очухавшись от моего пинка, пернатый ринулся через Никольскую — и цапнул за ногу саму защитницу слабых!

Её вопль огласил окрестности. Один из корнетов, решив немедленно отомстить за поруганную честь дамы, повторил мой подвиг и с маху пнул гусака.

Гусака-то он пнул. Но при этом сам поскользнулся, рухнул и по дороге снёс ещё одного своего, не шибко ловкого товарища.

Кто вообще такие, интересно?

На Никольской, как подсчитал неугомонный Тимоха, имелось около двух десятков книжных лавок, в том числе магазины книгопродавцев Глазунова, Струкина, Душина, Телепнёва… Здесь же держали свои лавки Синодальная типография и нотно-музыкальный магазин Рейнсдорфа. Хватало и всякого церковного добра: Заиконоспасский монастырь, Николо-Греческий и прочие богоугодные заведения.

Но прямо напротив моего дома, занимая изрядный кусок улицы, стоял конюшенный двор Шереметевых. Усадьбу граф уже давненько продал Глазунову, а вот конюшни так и остались на месте. Так что эта молодёжь, скорее всего, вышла именно оттуда.

Странно. Когда мы только приехали, я ведь пытался было пристроить туда свою карету — уж больно мешалась она нам во дворе. Но подворье пустовало: ни экипажей, ни людей, кроме сторожа, который даже разговаривать об аренде не пожелал.

И вот теперь — посетители? Что им там делать? Конюшни по-прежнему пусты, карет не видно. Думаю, Шереметевы и этот участок со временем сбудут. Но раз пока не продали, значит, молодые люди вполне могут иметь отношение к этому славному и богатому роду. А с такими, пожалуй, лучше не ссориться.

— Дмитрий Николаевич! Что с вами? — загомонили все разом и, как ни странно, кинулись не к укушенной девице, а к корнету.

Корнет негромко, сквозь зубы, застонал и попытался подняться, но не смог. Дама, оставшись наедине со своей бедой, не протестовала, очевидно, прекрасно понимая, что распластавшаяся на мостовой личность куда важнее её скромной особы.

Гусём тем временем занялся квартальный. Надеюсь, уж на своей улице он как-нибудь разберётся, чья это дерзкая птица посмела напасть на самого наследника Шереметевых!

Да-да, в корнете Кавалергардского полка я узнал графа Шереметева. Видел его на приёме у императора — тогда Полозков мне и шепнул, что это один из самых богатых женихов во всей Российской империи.

— Сударь, не имею чести быть вам представленным: помещик Костромской губернии Алексей… У меня здесь домик, а слуга мой — искусный лекарь. Позвольте ему осмотреть вашу ногу?

Вру, конечно, насчёт Тимохи. Но меня оглядывают с головы до ног, и, поскольку вид у меня после императорского приёма вполне парадный, вслух возражать никто не решается — все ждут, что скажет Дмитрий.

— А! Узнал вас, господин поэт. Вчера на приёме видел — вы ещё танцевали с невестой Свиньина, — неожиданно признал меня он. — Буду весьма благодарен за помощь. Лежать тут, как эта самая свинья, — удовольствие невеликое. Я Дмитрий, корнет Кавалергардского полка. Карета у нас сломалась, а здесь у меня как раз мастерские. Да только крепостные мои, шельмы, возятся долго…

«Эта самая свинья»? Ясно, это он про жениха Амалии так сказал. Но кто успел ему про меня шепнуть? Впрочем, неважно. Теперь к моему вполне приличному внешнему виду добавилось ещё и то, что я побывал на приёме у императора. А значит, в глазах графа и его спутников вистов у меня заметно прибавилось.

При поддержке друзей — опираясь одному на плечо и цепляясь за руку другого, — Дмитрий, скача на одной ноге, вскоре добрался до моего двора вместе со всей своей свитой.

Сейчас бы только Тимоху успеть предупредить, что он, оказывается, «искусный лекарь». Пусть сделает осмотр, напустит на себя умный вид, ввернёт пару терминов — можно даже из будущего. Глядишь, и сойдусь поближе с этим богатеем. А что? У меня задумок много, у него — денег. Инвестор, как сказали бы в будущем, мне бы точно не помешал. Да мы, можно сказать, просто созданы для дружбы!

Лиза в изумлении уставилась на нашу компанию. А вот Тимохи, засранца, нигде не видать — не иначе дрыхнет у себя в каморке.

Спутниц графа пришлось оставить во дворе: места у меня немного, и пригласить всех в своё убогое жилище я не мог.

Заходим в мою комнатку. Я отодвигаю ширму и замечаю красивое покрывало, которым застелена кровать, — не иначе Лиза постаралась. Тут же зажигаю обе лампы и, чтобы было светлее, снимаю китайскую крышку с одной из них. Парни удивленно переглядываются.

А что вы думали? Да, пока беден. Зато такой штуковины сейчас не сыщется ни в одном богатом доме. Очень уж ярко светят лампы, такого нет нигде сейчас, ни в одном доме!

Усаживаем Дмитрия на кровать, и пока тот с любопытством осматривает мою комнатку, кричу Лизе, чтобы та срочно позвала Тимоху.

— Тесновато у вас во дворе. А что, не хотите ставить карету и коней у меня, через дорогу? Всё равно место там пустует. Соседи как-никак.

— Это было бы весьма кстати, раз у вас там места хватает, — благодарю я.

— Барин, звал? — появляется мой чудо-лекарь.

Я только было собрался увести его на кухоньку, дабы наскоро изложить план действий, как сообразительный товарищ опередил меня:

— Вижу, с ногой у вас беда. Позвольте-ка, гляну.

Вот сейчас молодца! Хвалю! Видать, Лизка успела шепнуть пару слов.

— Так болит? А этак? — Тимоха с видом знатока давит куда-то возле кости. — Боль нерезкая? А ну, вашбродь, сделайте-ка несколько шагов. Знаю, что больно, а проверить надобно: перелом аль нет.

— Теперь ложитесь, ваше благородие… так… Ногу надо подержать вот здесь, повыше сустава, — уже вовсю командует Тимоха.

И тут он начинает медленно вытягивать стопу. Чёрт… По Дмитрию видно: ему больно. Ишак косорукий, что творит? Наоборот, дёрнуть же надо резко… вроде. Но Тимоха, к моему удивлению, аккуратно вправляет сустав на место, и Дмитрий изумленно выдыхает:

— Щёлкнуло что-то… и будто меньше болеть стало!

— Шину надобно наложить и холод приложить. Денька два на ногу не наступать, — деловито сообщает доморощенный лекарь.

Всё нужное, как ни странно, в доме нашлось. Тимоха тем временем уже вполне освоился в роли знахаря: успел выяснить, что боль стихла, пальцы шевелятся и чувствительность на месте, после чего важно вынес свой вердикт:

— Вывих лёгкий. Идти можно, токмо мелкими шажками… Эх, жаль, рентгена нет…

— Да есть же! Лекарь этот в Богоявленском переулке живёт, — припомнил один из спутников Дмитрия, с которым я так и не познакомился. — Только, кажется, он по срамным болезням…

— Да то другой… и уехал он уже к себе в Саксонию… — на ходу переобулся Тимоха, заметив мой украдкой показанный ему кулак.

— Пётр, братец, сходи-ка, дам наших проведай. Лизоньку, кажется, этот гусь всё-таки укусил, — просит Шереметев поручика, и тот, даром что старший по званию, уносится исполнять поручение чуть ли не бегом.

А я тем временем развязываю холщовую котомку, выданную мне во дворце, и вытаскиваю табакерку. Вещь дорогущая, но продавать её я, конечно, не стану, так же, как и использовать по назначению. Хвастаться — это пожалуйста. А покурить можно и мой «Дымок».

— Позвольте взглянуть… Что это у вас за редкость?.. Портрет императора! — ахает Дмитрий. — И вензель его! Господа, да это же табакерка его императорского величества!

— Был приглашён на личную аудиенцию. О поэзии беседовали, — с гордостью сообщаю я и вижу: эта новость проняла моих гостей аж до самой печёнки.