Глава 12

— Брешешь! Знаю я тебя, — пригвоздила позором подругу сестра.

Ой, как ладно, что я предусмотрительно запасся средствами предосторожности! Хотя… нет их уже. Наверное, и правда лучше пойди домой.

Она её, видите ли, знает… Интересно, сколько ещё мужчин знают эту знойную вдовушку?

Дома меня встретили как родного: к столу подали и оладушки, и кашу гречневую, и кваску. Кругом чистота и порядок. И во дворе всё путём: карета вычищена до блеска, Мальчик стоит у себя в сарае и лениво перебирает копытами.

— Дозволь, барин, сегодня нам в город… — начал Тимоха, войдя ко мне в комнату и теребя в руках картуз.

Лиза маячила за его спиной, но помалкивала. Для неё запрета выходить нет — она не крепостная. Но я всё равно видел: девушке почему-то важно, чтобы и Тимоху я отпустил.

Молчу и разглядываю две лампы, которые мне притащили, пока я отсутствовал. Обе — шикарные. Основание, куда лить керосин, фарфоровое, в виде уточки, расписанной кистью. Сами лампы — позолоченная бронза. У одной колпак стеклянный, тоже с узором; у другой — в виде китайской крыши, сложенной из цветных кусочков стекла.

Отлично вышло. Такую вещь хоть кому подарить нестыдно.

— Да идите вы, лешие, куда хотите. Хоть посплю, — барственно отпускаю я.

Ночью ведь я толком не выспался… Тем более вечером в Яр идти, а всякие торжественные мероприятия мне и даром не нужны.

Сытый и довольный жизнью, я задремал и проснулся от яростной долбёжки в ворота.

Чёрт! Своих-то я отпустил. А Лизкина маман не из тех, кто пулей к калитке понесётся: пока сообразит, пока встанет, пока спустится со второго этажа… Так что открывать, выходит, придётся мне.

Ох, грехи мои тяжкие… Лень-то как. Впрочем, разбудили меня, пожалуй, вовремя — судя по солнцу, уже вечереет.

Открываю калитку — и вижу того самого посыльного, что приносил мне приглашение на коронацию. И в руках у него — опять конверт!

Что-то зачастили по мою скромную душу царские курьеры. Хорошо, хоть Мальчик этого не видит, а то снова нагадил бы от избытка чувств.

— До свидания, милейший! — крикнул я вслед посыльному.

Тот, простившись лишь коротким кивком головы, уже сел в знакомую мне карету, которая почти сразу тронулась с места.

Хм… ещё одно приглашение? И ведь вправду — конверт точь-в-точь близнец давешнего, только текст немного другой.

Оказалось, меня приглашают в Кремль, к определённому часу, который, как назло, почти совпадает со временем встречи с моими новыми знакомыми.

И главное — часа три всего осталось!

В спешке собираюсь. Пока помылся, побрился — а это здесь не так просто, — пока снова облачился в свою вчерашнюю парадную одежду…

Ещё надо подняться к больной и сказать, что вечером меня не будет. Мои гаврики, хоть и обещали не задерживаться, пока так и не появились.

Впрочем, они предупреждены: вернуться надо вовремя, чтобы не оставить пожилую женщину одну на хозяйстве…

Еду в трактир «Яр». Не ко времени встречи, а пораньше — ведь потом мне ещё в Кремль.

Там отдаю записку для моих новых друзей и рубль официанту за услугу. Дома её написал: дескать, извиняюсь — срочно дёрнули в Кремль по какой-то надобности. Мол, без меня там ничего провести не могут.

Короче, чуток поважничал и слегка приукрасил действительность.

А приглашён я был в Чудов монастырь, которого в моём времени уже не существовало. Сейчас постройки его больше напоминают небольшой кремлёвский дворец: белокаменные корпуса в два-три этажа, узкие высокие окна, тихий внутренний двор. Посреди всего этого возвышается храм, а вокруг — кельи, служебные палаты и разные канцелярские комнаты.

Нашу карету почему-то повели не на парадную площадь, а куда-то во внутренние дворы. Там, в малой приёмной, меня встретил расфуфыренный, высокий и довольно мощный старик, который, судя по всему, служил здесь кем-то вроде секретаря.

Хоть флигель-адъютант и привёз приглашение всего за три часа до назначенной встречи, старик всё равно попенял мне, что прибыл не загодя. Мол, император уже обо мне осведомлялся.

От этой новости у меня аж в горле пересохло.

Нет, я, конечно, подозревал, что захотят мои стихи послушать… но чтобы вот так, запросто — наедине, да ещё в личных покоях императора! А в Москве он, как выяснилось, именно в этом дворце и живёт, когда приезжает из столицы.

Хотя, если подумать… доставили меня сюда тайно, без всякой публичности. О моём визите знает только этот старик. Даже посыльный, вполне возможно, был не в курсе. Ну сунули человеку письмо — а что там внутри?

И понятно, почему отправили того же самого: раз уже у меня бывал — значит, дорогу знает.

— Интересно, что от меня хочет наш надежа-царь? — вслух недоумевал я.

— А ты часом не юродивый ли будешь? — подозрительно прищурился старик.

Я на мгновение растерялся, не зная, как ответить на такое откровенное оскорбление. А потом сообразил: не оскорбить меня служка хотел, а и вправду за дурачка принял. А такого пропустишь — потом, чего доброго, и голова с плеч полетит. Во всяком случае, должности своей он точно лишится.

— Я здоров… хотя, как говорит один мой знакомый доктор: был бы у больного кошелёк потолще — а хворь он всегда сыщет.

— Хе-хе-хе… — посмеялся старик, чем немало озадачил бравых гвардейцев, стоявших тут же в приёмной на посту. Видать, нечасто он смеётся.

— Ты-то молод, чего тебе… — покачал головой царский служка. — Я вот в молодые годы силён был, ровно бык. Всё мечтал разбогатеть, думал — здоровым-то завсегда буду. А вышло иначе: здоровье ни за какие деньги не купишь…

— Как спросил бы на моём месте тот же самый доктор: кто вам сказал такую глупость⁈ — продолжаю юморить я. Не иначе, на нервяке.

Как ни странно, шутку из будущего здесь поняли и оценили: заржали все, в том числе и гвардейцы.

От этого шума кабинетная дверь приоткрылась, и оттуда показалось удивлённое лицо… императора всея Руси.

Тут бы остановиться и перестать смеяться, но попробуй-ка сделай это по приказу!

Отвешиваю почтительный поклон императору, заодно пряча остатки улыбки.

Тот по-простому кивнул мне, приглашая войти.

— Шпагу положено сдать! — заступил мне дорогу один из гвардейцев.

— Да я ведь тоже без шпаги, — улыбнулся Николай, отчего окончательно стал похож на самого обычного человека.

Захожу, стараясь не глазеть на убранство помещения. А посмотреть здесь было на что — в таких местах мне бывать ещё не доводилось. Но сейчас всё внимание — на императора.

Николай в мундире Преображенского полка: без короны, без орденов. Высокий, подтянутый, со светлыми, холодными глазами, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подошёл он близко, почти в упор, давя меня взглядом.

Что он прочитал на простодушной Лёшкиной физиономии — бог знает. Но предложил присесть, указав на кресло, а сам направился к своему рабочему столу.

Пока он шёл, у меня появилось несколько секунд осмотреть кабинет.

Тёмные полированные столы из карельской берёзы, высокий письменный стол у окна, тяжёлые зелёные портьеры. В углу — икона с лампадой, обязательный атрибут. На столе — бумаги, песочница, перья, сургуч.

И главное — тишина здесь почти монастырская. Вот почему он и услышал наше ржание.

Пауза затянулась. Император смотрит на меня внимательно — оценивающе, почти испытующе. И молчит. Я, естественно, тоже. Вообще не представляю, как себя вести с такой важной персоной.

— Я ничего о вас не знаю, Алексей Алексеевич, — наконец произносит он.

Давлю в себе ответную любезность — вроде: я тоже о вас почти ничего толком не помню, — и отвечаю с кривой улыбкой:

— Спрашивайте, э-э… государь.

Судорожно пытаюсь припомнить правильную форму обращения к царской особе. Но, как назло, всё, что знал о придворном этикете, вылетело из головы. Ещё этот внимательный взгляд… Будто проверяет.

— Из какой губернии?

— Из Костромской, государь.

— Служите?

— Нет, государь. Хозяйствую в своём небольшом имении…

— Знаю, что вчера на церемонию вы прибыли с господином Полозковым, который приходится вам дальним родственником. Так ли?

— Так точно, государь.

— А вы неразговорчивы, даром что поэт, — усмехается Николай.

— Робею, — признаюсь я.

— Смешно. Как с поэтом я с вами встречаться не планировал. Хотя стихи ваши весьма недурны… Впрочем, из поэтов придворные рекомендовали мне только Пушкина. Он, кстати, скоро прибудет.

— Александр Сергеевич — поэт необыкновенного дара. Его, уверен, будут помнить веками, — охотно соглашаюсь я с выбором самодержца.

— А нас с вами? — прищурился государь.

— Шутите? Вас-то, конечно, будут помнить. Меня… сомневаюсь.

— Не скромничайте… Некоторые ваши вещи вполне достойны народной памяти. Как мне известно, вы собираетесь поступать в Императорский университет и уже приняты в Общество русской словесности. Но это всё, что мне удалось узнать о вас за полдня. Расскажите о себе подробнее.

Откашлявшись, я вкратце изложил свою, не слишком благочестивую, биографию.

— Пьянствовали, говорите, после смерти матушки… — произнёс император после короткой паузы. — Не одобряю. Впрочем, и не осуждаю. Хорошо, что не стали себя приукрашивать — этого я не люблю. А отчего, позвольте узнать, выбрали факультет нравственных и политических наук? Да ещё политическую экономию и статистику?

— Нравится мне это, государь, — простодушно ответил я. — А стихи… разве ж на них проживёшь?

— Мой сын вчера рассказал о вас… Кстати, вы поняли, что познакомились с наследником престола?

— Только после того, как он назвал свою фамилию. До того — нет, не признал.

— Вот как… А между тем вы вчера удивили Александру Фёдоровну. Наследник сказал ей очень тёплые слова — и она была этим тронута. Я распорядился осторожно разузнать, откуда он мог это услышать… Оказалось — вы ему подсказали.

— Я в воспитании детей строг, — продолжил Николай, не получив от меня никакой реакции. — Но доброе слово матери — дело правильное. За это благодарю.

Уф… похоже, нагоняя за то, что я влез в воспитание царского отпрыска, не последует. А то по суровому выражению лица Николая этого сразу и не поймёшь. Даже дышать стало легче.

— У меня, как вы знаете, ещё три дочери. Старшей, Марии, недавно исполнилось семь лет. Девочка очень любит петь… Хочу вас испытать. Сумеете сочинить слова для песни — чтобы она могла её исполнить?

По-моему, у Николая детей было больше. Остальные, наверное, просто ещё не родились.

Предложение меня озадачило. Я-то готовился в очередной раз торжественно прочесть «Бородино» и откланяться. А тут… И что я ему предложу? «В лесу родилась ёлочка»?

Из детского репертуара я совершенно ничего не помнил… Впрочем, для семилетней девочки отлично подойдёт песня «Три белых коня» из кинофильма «Чародеи». Там как раз её ребёнок поёт.

Так… начало я, кажется, помню…

— Есть у меня одна песня… точнее, стихи. Но в музыке я не силён. Слова же могу написать прямо сейчас…

— Это было бы кстати, — сказал император, слегка откидываясь на спинку кресла. — А то вы так надолго задумались…

Ничего я не задумался — просто вспоминал слова!

Остыли реки, и земля остыла,

И чуть нахохлились дома.

Это в городе тепло и сыро,

А за городом — зима.

…

Петь я, конечно, не стал, но продекламировать стихи удалось довольно ладно — несмотря на то, что это всё-таки песня.

— Хм… Думаю, Марии понравится, — сдержанно похвалил самодержец.

В дверь осторожно постучали, и высокий, мощный старик заглянул в кабинет.

— Ваше императорское величество, прибыл граф…

— Пусть ждёт, — махнул рукой Николай.

После короткой паузы — его явно сбили с мысли — император продолжил:

— Так я понял, вы прибыли в Москву на учёбу. Надолго?

— Планировал, что да. Собираюсь кое-какие новинки производить. Вот, хочу патент выкупить…

— И что за новинки? — спросил император. Скорее из вежливости: ну что там мальчишка может выдумать? Да ещё и поэт…

— Лампа… на особом масле. Я его назвал керосином. Горит ярко, не коптит. Сейчас готовим патент — мой химик этим занимается. Уже сделали пару пробных экземпляров. Эффект потрясающий: вечером от одной лампы так светло, что читать можно — и свечи не нужны.

— Любопытно… Я приглашу вас ещё раз — обсудить с музыкантами мелодию к вашей песне. Возможно, у вас, как у поэта, будет своё мнение. А потом подарим её дочери. Заодно принесите и ваше изобретение — посмотрю на него… Кстати, сударь, если хотите курить — на столике табакерка и трубки. Всё новое, для моих гостей.

Ай, как удачно разговор зашёл! Прямо в тему.

— У меня, государь, ещё одна придумка имеется… «Дымок» называется, — говорю я, доставая из кармана портсигар с папиросами.