'Этот городок под названием Утопия, по сути своей, ни на йоту не отличается от тех мест, где мне уже доводилось бывать. Что обычаи, что лица прохожих, что архитектура — всё здесь дышит стопроцентным, эталонным Лоэном.

До моих ушей то и дело долетают байки о диковинных, до одури причудливых традициях Южного континента. Отчаянно уповаю, что однажды мне выпадет шанс прочувствовать этот колорит на собственной шкуре. Разумеется, когда Восточный и Западный Балам наконец-то зароют топор войны.

Но вернемся к Утопии. Пожалуй, самая кричащая местная специфика — это капризный климат. Шторма и ливни здесь бушуют с такой пугающей регулярностью, что абсолютно каждый обыватель вооружен зонтом и облачен в дождевик, щедро пропитанный соком дерева донингсман. Как просветил меня коридорный в гостинице, любой бедолага, имеющий хоть какой-то доход и вынужденный горбатиться под открытым небом, кровь из носу обязан наскрести монет на подобный плащ. Иначе хвори сдерут с него куда более неподъемную дань.

В этих краях днем с огнем не сыщешь дипломированных метеорологов, так что докопаться до подлинных корней этой погодной вакханалии мне не по зубам. Остается лишь строить гипотезы, списывая всё на близость океана и пролегающую здесь полосу ураганов. Ах да, буквально в паре-тройке километров от города раскинулась глубоководная гавань. Вот только из-за жесточайшего кадрового голода развернуть там кипучую деятельность им не под силу — порт так и ютится в смехотворно скромных масштабах.

Собственной прессой полис тоже так и не обзавелся — как-никак, население едва перевалило за несколько тысяч душ. Мальчишки-газетчики на перекрестках в основном надрываются, впаривая прохожим «Тассокскую газету», «Зеркало Диси» вкупе с «Морским ветром»…

Вторая причина, по которой я всем сердцем прикипела к этому месту — лучезарный нрав здешних обывателей. Львиная доля горожан лучится первозданным оптимизмом, источая бьющую через край страсть к самой жизни.

И надо же такому случиться: прямо в эту самую минуту, пока я строчу эти строки, под окнами моей гостиницы чеканит шаг оркестр.

Это отнюдь не вышколенные виртуозы, а самая что ни на есть пестрая солянка энтузиастов-самоучек. В их рядах затесались казенные клерки и мировые судьи, солиситоры и матерые легавые, школьные учителя вкупе с работягами с кондитерской фабрики и владельцами лавок… Те счастливчики, кто не обделен ни звонкой монетой, ни свободным временем, берут на себя тубу, скрипку и прочие зубодробительно сложные инструменты. А вот публика из низов и среднего класса отдает предпочтение лирам-гептахордам, губным гармошкам и прочим нехитрым вещицам.

В выдавшиеся погожие выходные эта братия высыпает на мостовые. Взяв старт от Муниципальной площади, они закладывают грандиозный круг по всему городу, дабы в финале триумфально вернуться к собору Святой Арианны, что высится неподалеку. Этот променад они гордо величают «Музыкальным парадом».

И что самое примечательное: во время этого шествия музыканты не только не воротят нос от случайных зевак, но и всячески подбивают толпу влиться в их ряды, затягивая песни или пускаясь в пляс. Скрупулезно наблюдая за этой картиной, я подметила: абсолютно каждый участник искрится неподдельным счастьем и умиротворением. Они до капли выплескивают свою любовь к бытию, и эта бьющая ключом, первозданная энергетика пробирает до самых печенок.

Положа руку на сердце, этот порыв воистину заразителен. Я и сама однажды рискнула примкнуть к этой вакханалии. Растворившись в мелодиях, лихом танце и слаженном хоре, я наглухо позабыла о любых тяготах, позволив себе окунуться в кристально чистое счастье…

Впрочем, сегодня они чеканят шаг вовсе не ради парада. Их путь лежит прямиком к храму, дабы осыпать благословениями новоиспеченную супружескую чету.

К слову о бракосочетаниях. Есть в Утопии одна зияющая, непостижимая для моего рассудка странность: во всем полисе возвышается лишь один-единственный храм, бьющий поклоны «Богине Вечной Ночи». Как-никак, на просторах Королевства даже в самом захудалом городишке испокон веков кучкуются как минимум два прихода — один во славу «Богини Вечной Ночи», а другой непременно отдан под юрисдикцию «Повелителя Бурь».

Вплоть до нынешнего дня мне и в страшном сне не могло привидеться, что в Лоэне сыщется самый заурядный городок, чья паства хранит монолитную, эксклюзивную верность лишь одному божеству.

Впрочем, для меня лично эта диковинка не сулит ни малейших треволнений. До своего восемнадцатилетия, находясь под свинцовым гнетом семейных устоев, я была вынуждена покорно молиться «Повелителю Бурь». Но едва за моей спиной закрылись двери гимназии, на меня снизошло кристально ясное озарение: именно Владычица Ночи является воплощением подлинного, первозданного милосердия и всепрощения.

Но вернемся к самой церемонии. Буквально на днях мне посчастливилось затесаться на одну такую свадьбу, и я воочию убедилась: Утопия таит в рукаве парочку весьма специфических, колоритных брачных обычаев.

Самый дивный штрих, вызвавший у меня искренний восторг — это финал венчания. Когда священник торжественно скрепляет узы, новоиспеченные муж и жена отвешивают друг другу обоюдный, глубокий поклон. В этом жесте нет ни грамма превосходства или подчинения — лишь кристально чистая, благоговейная признательность за готовность разделить одну судьбу на двоих.

Сдается мне, именно так во плоти и выглядит тот самый незыблемый догмат о равенстве полов, что проповедует Богиня…

Ко всему прочему, свадебный банкет здесь щедро сдобрен диковинными игрищами. К примеру, молодоженов в обязательном порядке вытягивают на сцену, заставляя выкладывать во всех красках историю своей любви.

Для самих виновников торжества это, пожалуй, отдает жгучим, невыносимым стыдом. Зато для греющих уши зевак — это воистину уморительное, захватывающее представление. Спору нет, я и сама разделяю этот восторг, вот только вздумай я пойти под венец — ни за какие коврижки не позволю вписать подобный балаган в собственный сценарий.

На той самой гулянке мне довелось внять, пожалуй, самой пронзительной и щемящей байке о чувствах за всю мою недолгую жизнь. Если фортуна улыбнется, а вам, мои дорогие читатели, придется по вкусу этот формат, я непременно переложу её на бумагу. Разумеется, виртуозно перекроив имена и сгладив пикантные детали, дабы не навлечь на ту сладкую парочку лишних пересудов…

И всё же стержневая, железобетонная причина моей пылкой любви к Утопии кроется в местной кухне — стряпня здесь поистине божественная. Пускай рестораций в городе кот наплакал, уровень они держат заоблачный. А пальму первенства, безо всяких сомнений, гордо несет заведение при моей гостинице «Ирис».

Будь то банальный стейк из говядины, отбивные из свинины, барбекю с дымком или нежнейшая жареная рыба, равно как и куда более зубодробительные изыски вроде рагу из ягнятины с зеленым горошком, сливочного супа, картофельного пюре на густом масле или запеченных картофельных шкурок — абсолютно каждое блюдо выковано с мастерством истинного столичного кулинара. Вдобавок здешние повара обожают пускаться в диковинные, дерзкие эксперименты: на свет божий то и дело появляются пряные, кисло-сладкие мясные кубики или же рыба, многократно, ювелирно глазированная целой россыпью специй прямо на углях…

Даже в казалось бы консервативной, лишенной простора для маневра выпечке местные маэстро не стали опускать руки. В этом полисе мне посчастливилось отведать такую прорву разношерстных тостов, что диву даешься: с прослойкой из таро, с картофельным пюре, щедро сдобренные сливочным маслом или взбитыми сливками, а то и вовсе усыпанные кусочками фруктов… Было бы желание, а лакомиться новинками, ни разу не повторившись, можно целую неделю напролет.

Но венцом этого гастрономического великолепия по праву признаны их десерты:

Сливочные пудинги, фруктовые желе, торты «Черный лес», морковные и молочные бисквиты, тающие во рту оладьи, нежнейшие яичные тарты…

Выводя эти строки, я физически ощущаю, как мой желудок вновь сводит судорогой голода. Именно эта обжорливая вакханалия держит меня здесь вот уже целую неделю, наглухо отбивая охоту паковать чемоданы. Признаться честно, нынче меня до смерти грызет тревога не за толщину кошелька, а за собственную талию. Я одновременно и возношу хвалу небесам за то, что в номерах не водится весов, и про себя осыпаю хозяев проклятиями за это же самое упущение.

Местные красные вина тоже могут похвастать вполне солидным букетом. Зияющая брешь кроется лишь в одном: им катастрофически недостает благородной, многолетней выдержки. Сдается мне, владельцы окрестных виноделен пока банально не доросли до понимания подобных утонченных материй.

Но мимо чего я точно не могу пройти, так это мимо одной диковинки — искристого холодного чая по-утопийски. Это поистине умопомрачительное зелье! Помимо освежающей сладости и бьющих в нос пузырьков, оно дарит до одури причудливое, сюрреалистичное послевкусие…

Каждый божий вечер я беру за правило фланировать по Муниципальной площади. К слову, это излюбленное местечко для променада у здешней публики — обыватели питают к расплодившимся там белоснежным голубям какую-то маниакальную, фанатичную слабость.

Именно там, на площади, мне довелось пересечься с одним вольным художником по имени Андерсон. Писаный красавец с золотыми руками, виртуозно владеющий кистью. Какая досада, что бедолага оказался наглухо немым…

А еще судьба свела меня с одним литератором, носящим до смешного нелепое имя — Арсу. Этот парень обмолвился, что нынче рвет жилы над монументальным романом, и даже подсунул мне на растерзание первые главы.

Препарировать его писательские потуги я благоразумно не стану. Меня выбило из колеи лишь то, что уже на первых страницах рукописи вылезла целая прорва до боли знакомых имен.

Там засветился и тот самый Андерсон, и Венди… да-да, хозяйка той самой пекарни, в которой я души не чаю…

Когда я в лоб вывалила ему эту претензию, Арсу с железобетонной серьезностью отрезал: дескать, если у творца наступает творческий кризис с выдумыванием имен, одолжить их у соседей да знакомых — это самая что ни на есть заурядная, прагматичная практика.

И тут мне крыть было нечем. Я вынуждена была согласиться.

…

Впрочем, газетные полосы не резиновые, так что на сей раз закругляюсь. Искренне ваша, Шарлотта'.

Моника отложила перьевую ручку и, вооружившись дотошностью, дважды прогнала рукопись перед глазами, сноровисто вымарывая стилистические огрехи и орфографические ляпы.

Будучи писательницей, она отродясь не хватала звезд с небес, перебиваясь жалкими гонорарами за бульварные любовные романы третьего сорта. А стоило ей переметнуться к пастве «Богини Вечной Ночи», как родной батюшка и вовсе наглухо обрубил с ней все связи.

Но фортуна смилостивилась над ней. Едва мисс Форс Уолл — та самая создательница «Грозового перевала» — проторила дорожку путевым заметкам, сорвавшим в послевоенные годы бешеный, ошеломительный куш, Моника тут же оседлала этот тренд. Девушка принялась строчить колонки для баклундской прессы, и эта стезя безупречно легла на её собственные чаяния. Искренняя страсть вдохнула в её очерки первозданную, пульсирующую жизнь, виртуозно выковав из неё весьма востребованную и маститую обозревательницу странствий.

Шарлотта — это был не что иное, как её литературный псевдоним.

Дождавшись, пока чернила высохнут до последней капли, Моника педантично переписала текст набело, сунула шедевр в конверт и припечатала сверху почтовую марку.

Удостоверившись, что адрес на конверте выведен безупречно, леди с густыми, вьющимися смоляными волосами, всем своим видом источающая знойный колорит залива Диси, подхватила изящный ридикюль. Покинув гостиницу, она неспешным шагом направилась к утопийскому почтамту.

Почтовая контора ютилась аккурат по соседству с телеграфом. И всякий раз, проходя мимо этого заведения, Моника невольно ловила себя на мысли о вопиющем расточительстве.

В её прагматичной картине мира в Утопии отродясь не происходило ничего такого, что требовало бы экстренных телеграмм. Возводить для этих крох отдельную станцию казалось откровенным, бессмысленным барством.

Благополучно сдав письмо, девушка мельком взглянула на небо и неспешным, прогулочным шагом направилась в сторону Муниципальной площади.

Оказавшись у врат собора Святой Арианны, её пути пересеклись с Байерсом.

Этот молодой человек служил в местной полиции. Буквально недавно он уже наведывался в гостиницу «Ирис», дабы допросить Монику в качестве свидетельницы по делу об убийстве, совершенном Трисси.

Какая досада, но Моника и сном ни духом не ведала ни о каком мистере Венделле.

Обменявшись вежливыми кивками и дежурными приветствиями, писательница переступила порог храма. Отыскав свободное местечко, она опустилась на скамью и благоговейно, в абсолютном безмолвии принялась внимать проповеди пастора по имени Таунсенд.

С того самого дня, как она присягнула пастве «Богини Вечной Ночи», это был первый пастор, столь безупречно, всем своим естеством источающий подлинную ауру священнослужителя. Наполовину поседевший, он вещал размеренно, глубоким, бархатистым баритоном, а его стать дышала таким незыблемым покоем, что любой слушатель волей-неволей мгновенно обретал умиротворение.

Моника плавно смежила веки, всецело растворившись в звучании священных текстов.

…………

Графство Восточный Честер. В недрах густого леса, что испокон веков безраздельно принадлежал династии Холлов.

Альфред, Хибберт и Одри, ведя на сворках каждый свою гончую, в сопровождении целой вереницы слуг азартно прочесывали лесную кромку, выслеживая добычу.

С того самого дня, как они все перешагнули порог совершеннолетия, это была их первая совместная вылазка на охоту.

В присутствии любимой младшей сестренки и Альфред, и Хибберт предавались забаве с бьющим через край, искренним энтузиазмом. Ну, или хотя бы виртуозно отыгрывали этот фасад.

Для Альфреда же стержневая загвоздка крылась совершенно в ином: ему кровь из носу надлежало держать свою мощь в узде и не светить паранормальными талантами. В конце концов, если в подобной забаве на полную катушку развернется «Рыцарь Наказания», остальным участникам банально не останется ни единого шанса.

Мужчина прекрасно ведал, что его сестра тоже ступила на стезю Потусторонних. Однако он кристально ясно понимал и другое: седьмая Последовательность Пути «Зрителя» напрочь лишена хоть сколько-нибудь серьезного боевого потенциала для лобовых столкновений.

В пылу азартной гонки всадники пулей вылетели за опушку, и их взорам внезапно предстало раскинувшееся золотое пшеничное поле.

— А куда это нас занесло? — как бы невзначай поинтересовалась Одри, облаченная в безупречно сидящий охотничий костюм.

В этих лесных угодьях девушка промышляла охотой впервые, а потому понятия не имела, какие именно земли раскинулись по соседству.

Хибберт, оказавшись в не меньшем географическом тупике, слегка повернул голову к своему лакею и скомандовал:

— Ступай, разузнай у кого-нибудь.

Томясь в ожидании, троица с веселым смехом принялась обсуждать давешние охотничьи трофеи. Тем временем крупная золотистая ретриверша Сьюзи лишь едва уловимо, многозначительно зыркнула на стаю гончих, порывавшихся было сунуть к ней носы. Собаки словно по мановению волшебной палочки прониклись этим прозрачным намеком и послушно, с почтительным трепетом отпрянули назад.

Спустя пару минут лакей Хибберта вернулся и доложил:

— Милорд, в двух шагах отсюда ютится деревушка под названием Хедрак…

«Хедрак… Тот самый поселок, где испокон веков бытует диковинный культ поклонения исполинским драконам? Выходит, я забрела сюда с совершенно иного фланга?» — услышав это название, Одри на долю секунды опешила.