И пускай доносящийся из недр телеграфа голос не таил в себе ничего сверхъестественного — лишь слегка прерывистый, монотонный, напрочь лишенный интонаций говор, от которого в обычной ситуации никто бы и бровью не повел, — душу Верду в ту же долю секунды затопила дикая, ревущая волна первобытного ужаса.

Этот звук уподобился полыхающей пуле, со свистом ворвавшейся на пороховой склад и угодившей прямиком в открытый бочонок. Он в один миг, с оглушительным треском сдетонировал весь тот леденящий страх, что Верду столь отчаянно копил и титаническим усилием воли давил в себе до сих пор.

Паника, ледяными мурашками пронзившая каждую клетку тела, мертвой хваткой сжала его сердце и наглухо выжгла все мысли из головы. Мужчина резко, словно ошпаренный, крутнулся на пятках и сломя голову бросился прочь, несясь к развороченному причалу, где покачивалось пиратское судно.

Барахтаясь в пучине этого безумного марш-броска, бедолага напрочь забыл, как соображать. Он даже не вспомнил, что кутается в классическую мантию, дарующую власть «Телепортации». Полагаясь лишь на собственные ватные ноги, он спотыкался и кубарем катился по руинам; то натыкался на обломки, с размаху прикладываясь оземь, то едва не задыхался, когда тяжелая ткань мертвой петлей сдавливала горло, заставляя лицо наливаться свинцовой синевой и вынуждая судорожно, жадно глотать воздух.

Вот только, едва выкроив жалкую секунду на передышку, он с натугой поднимался и возобновлял свою неистовую гонку. Ныне он являл собой жалкое зрелище существа, напрочь лишенного рассудка и ведомого исключительно голыми, животными инстинктами.

Та самая деревянная дверь, лишившись подпитывающей её мощи, не удержала равновесия. Со скрежетом скользнув по обломкам рухнувшей стены, она с глухим стуком плашмя рухнула на усыпанную каменным крошевом землю.

Пелена серо-белой мглы вкупе с проступающими в ней призрачными очертаниями строений бесследно растаяла.

Спустя каких-то пять-шесть минут взмыленный беглец наконец-то выскочил на причал, щедро поливаемый проливным дождем из свинцовых туч.

Его остекленевший взор был до краев наполнен слепой паникой и растерянностью. Бедолага даже ни сном ни духом не почуял, что с палубы пиратской посудины за ним безмолвно, свысока наблюдает чей-то силуэт.

То был не кто иной, как молодой мужчина с рублеными, суровыми чертами лица, увенчанный полувысоким шелковым цилиндром и облаченный в длинный черный плащ.

Верду, не тратя ни доли секунды на раздумья, пулей взлетел по трапу на борт. Промчавшись ураганом по коридорам, он взлетел на вторую палубу и вломился прямиком в свою каморку.

Бам!

Мужчина с оглушительным грохотом захлопнул за собой створку. Забившись в угол узкой, жесткой койки и наглухо укутавшись в одеяло, он продолжал биться в мелкой, судорожной дрожи.

Лишь когда очередное ребро с хрустом переломилось, обрушив на рассудок ослепительную вспышку агонии, его мало-помалу начало отпускать. Придя в себя, он с ужасом констатировал, что руки и ноги окончательно стали ватными, тело пышет нездоровым жаром, а каждый судорожный вдох гулким раскатом отдается в ушах.

Титаническим усилием воли выпутавшись из пут классической мантии, он вновь безвольным кулем рухнул на матрас. Голова нещадно шла кругом, к горлу подкатывал тошнотворный ком, а кислорода катастрофически, до удушья не хватало.

Тем временем снаружи, на палубе, тот самый суровый мужчина плавным жестом вскинул руку. Выудив прямо из пустоты леденящую душу перчатку, сшитую из человеческой кожи, он сноровисто натянул её на левую кисть.

В следующую же долю секунды его силуэт бесследно растаял в воздухе, виртуозным скачком вынырнув на окраине руин, аккурат подле той самой заброшенной деревянной двери.

Склонившись, он без малейшей суеты поднял створку и вновь прислонил её к истерзанному, наполовину обрушившемуся остову каменной стены.

Вслед за этим незнакомец в черном плаще с ювелирной точностью скопировал недавние пассы Верду. Мертвой хваткой вцепившись в ручку, он с силой провернул её вниз.

Толкнув преграду от себя, он распахнул её настежь, так, что полотно тяжело привалилось к камню.

И в тот же миг его взору предстала пелена серо-белой мглы, сквозь которую призрачными миражами проступали очертания незнакомых улиц и зданий.

Среди этого морока самой осязаемой, кристально четкой постройкой высилась телеграфная контора порта Банси. Остальные пейзажи терялись в мутной, зыбкой дымке.

Именно тогда тот самый ровный, монотонный голос из недр телеграфа прорвался сквозь раскрытый проем с вопросом:

— Ты… кто… таков?

— Я… Герман… Воробей, — безупречно скопировав этот прерывистый ритм, глухо отозвался юноша в цилиндре.

Под сводами телеграфа вмиг воцарилось леденящее, звенящее безмолвие. Казалось, незримая тень бесшумно крадется к порогу.

В эту самую долю секунды Герман Воробей круто повернул голову, устремив тяжелый взгляд в совершенно ином направлении.

Из самых недр теряющейся во мраке улицы вынырнул человеческий силуэт. Незнакомец щеголял в соломенной шляпе, с небрежно перекинутым через шею полотенцем, и с натугой, низко согнувшись, волок за собой некую ношу.

По мере его приближения очертания поклажи обретали всё более осязаемую ясность.

То оказалась небольшая, выкрашенная в черный цвет двухколесная коляска. Её венчал легкий навес, призванный укрывать седоков от палящих лучей или дождя.

Внутри вольготно устроилась дама в изысканном, приталенном платье, изящно обмахивающаяся круглым веером с росписью из цветов и птиц.

И седока, и самого возницу наглухо укрывала плотная пелена тумана, напрочь лишая возможности разглядеть их черты.

Лишь когда повозка поравнялась с Германом Воробьем, его пронзительный взор с горем пополам пробился сквозь дымку, выхватив леденящие душу детали.

Лицо надрывающегося возницы сгнило до самых костей, щедро источая мерзкий, бледно-желтый гной. А у той самой утонченной леди на каждом не скрытом веером или шелками дюйме плоти вздулась глянцевая, лоснящаяся кожа, сплошь усеянная трупными, иссиня-черными пятнами.

Дзинь! Под звонкий перелив колокольчика прямо перед носом сыщика пулей пронесся синий трамвайчик, состоящий всего из парочки вагонов.

Лишь теперь юноша с легкой оторопью констатировал: брусчатка улицы изрезана антрацитовыми рельсами, а в небесах над ними змеится паутина проводов.

На самой крыше локомотива громоздился диковинный, хитроумный металлический пантограф, со скрежетом скользящий по этим самым натянутым жилам.

Сквозь мутные стекла вагонов Герман Воробей воочию узрел пассажиров сего рейса.

Все они до единого были повернуты лицами к улице. Вот только от них остались лишь отрубленные головы, к каждой из которых гротескным хвостом волочился вырванный, окровавленный позвоночник.

Зрачки авантюриста едва уловимо расширились. Застыв как вкопанный, он в абсолютном безмолвии созерцал этот хтонический спектакль добрую пару минут.

Лишь когда минута истекла, он плавно шагнул вперед, вознамерившись переступить незримую черту и просочиться в эту укрытую призрачной дымкой реальность.

Увы, туман встал перед ним монолитной, железобетонной стеной. К каким бы паранормальным фокусам он ни прибегал, пробить барьер было попросту не по зубам.

Провалив четверть часа в тщетных потугах, сыщик благоразумно умыл руки. С глухим стуком захлопнув преграду и развеяв морок, он ухватил дверь и виртуозно «Телепортировался» прямиком на палубу корсарского судна, ни на йоту не страшась подхватить смертоносную порчу.

Установив деревянный остов прямо посреди судна, он вновь властным жестом левой руки сжал латунную ручку.

В эту самую звенящую долю секунды шея Германа Воробья хрустнула с леденящим, тошнотворным звуком. Его голова, словно подхваченная невидимой дланью, с силой рванулась ввысь, хищно вытягивая за собой сочащийся кровью позвоночный столб.

На лице юноши не дрогнул ни единый мускул. С ледяной невозмутимостью вскинув правую руку, он грубой, сокрушительной силой вдавил макушку обратно, намертво вогнав череп на законное место.

Словно эта дичь была лишь досадной помехой, он хладнокровно довернул механизм и распахнул створку настежь, прислонив её к фальшборту.

Вот только на сей раз никакой серо-белой мглы не последовало. Призрачные силуэты улиц, зданий и трамваев так и остались в небытии. Картина дышала абсолютной, звенящей обыденностью.

А уже в следующую секунду дверь начала стремительно тлеть. С пугающей скоростью дерево изъела гниль, обратив его в жалкую лужу мерзкой жижи — артефакт словно предпочел смерть участи подопытной крысы.

Авантюрист и не думал препятствовать этому распаду. Изящным жестом выудив из пустоты золотой перстень с рубином, он натянул его на палец, выждав ровно десяток секунд.

Едва украшение растворилось без следа, сыщик вновь забросил руку в небытие. Хищным рывком он вытянул из пор истории ту самую, казалось бы, заурядную преграду, маниакально возобновив свои эксперименты.

Лишь железобетонно удостоверившись, что вдали от Банси эта рухлядь напрочь теряет свою мистическую суть, Клейн небрежным щелчком заставил фантом растаять в воздухе.

Миновало добрых два часа. Нависшие свинцом тучи медленно поползли прочь, и тот самый грозный, готовый вот-вот разразиться шторм так и не соизволил обрушиться на море.

Когда пиратский бриг благополучно разорвал дистанцию с проклятым портом, Верду, с горем пополам подлатавший увечья, залпом осушил снотворное зелье. Бедолага отчаянно жаждал забыться, дабы хоть немного склеить осколки растерзанного рассудка.

В мутной, зыбкой пелене грез он загнанным зверем метался по бескрайней, выжженной пустоши. Искал что-то с первобытной паникой, вот только поиски эти были обречены на глухое фиаско.

Как вдруг из самых недр этой мглы до его слуха донеслось раскатистое, пульсирующее эхо чужого голоса:

— О великий… Бог Войны…

— Символ… железа… и крови…

— Владыка… бурь… и раздоров…

Эта мантра раз за разом монотонно вбивалась в его подсознание, однако так и не вырвала Верду из цепких лап сна.

Одному богу известно, сколько минуло времени, прежде чем мужчина с тяжелым вздохом распахнул глаза.

В каюту уже робко пробивались первые лучи рассвета, щедро заливая тесное нутро мягким, бледным золотом.

Медленно приподнявшись на койке, Верду с леденящей кристальностью осознал: ему даже не требуется пускать в ход таланты «Астролога», дабы до последней буквы воскресить в памяти тот самый трехчастный сакральный титул.

А его весьма солидный багаж оккультных знаний набатом вопил: эти слова служат прямым мостом к некой сокрытой во мраке сущности поистине божественного калибра.

«Неужто это отголоски тех истерзанных рун и символов, что ютились вокруг алтаря? Или же плоды того леденящего душу видения — той самой улицы в серо-белой мгле?» — Верду сурово свел брови на переносице, с головой провалившись в глубокие раздумья.

Он благоразумно не стал пороть горячку и вслух зачитывать этот титул. Ему было кристально ясно ведомо: смельчаки, дерзнувшие на подобные эксперименты, отправлялись на тот свет с пугающей скоростью и в невыносимых муках.

«Бог Войны»… Верду смутно припоминал, что уже натыкался на это божественное имя в одном из замшелых семейных фолиантов. Мужчина прагматично рассудил: сперва надлежит дотошно перерыть архивы, и лишь затем планировать дальнейшие шаги.

…………

Порт Банси, обрушившийся прибрежный горный пик.

Прямо из расщелин между каменными обломками один за другим вырвались ревущие сгустки пламени — то багрово-алые, то раскаленные добела, то рыжие. Сплетаясь воедино, они стремительно вылепили человеческий силуэт.

Незнакомец щеголял в непроницаемо-черных, запятнанных кровью латах. Его полудлинные волосы полыхали неистовым огненно-рыжим цветом, а лицо дышало молодой, точеной привлекательностью.

Меж его бровей кричаще багровел диковинный знак, до боли напоминающий боевой стяг, а на коже кое-где проступали явные следы тлена. Перед нами предстал не кто иной, как злой дух «Красного Ангела» — Сорен Айнхорн Медичи.

— Если бы Он не козырял властью над «Замком Истока» вкупе с характеристиками «Слуги Тайн», гоняя Своих марионеток по всему свету и наплевав на любые преграды расстояний, мне бы ни за какие коврижки не пришлось городить такой виртуозный огород, — злой дух «Красного Ангела» раздраженно поцокал языком, словно беседуя с пустотой.

В этот самый миг с небес плавно спикировала ворона, приземлившись прямо на вершину исполинского валуна.

Правый глаз птицы окаймляло кричаще-белое кольцо, а из клюва внезапно вырвался чистейший человеческий голос:

— Подумать только, ты величаешь Его на «Он» с большой буквы, а не с маленькой. Совершенно не в твоем стиле.

Злой дух «Красного Ангела» издал легкий смешок:

— Всё потому, что Он сам отчаянно жаждет, дабы Его звали с маленькой буквы, а не с большой.

Обронив это, Сорен Айнхорн Медичи искоса мазнул по вороне взглядом:

— Если уж рубить правду-матку, то этот облик на порядок милее твоей подлинной физиономии. Не так ли, вороненок?

Ворона с белым кругом вокруг глаза даже не подумала оскорбиться, ответив с ледяной невозмутимостью:

— Твой сарказм, точь-в-точь как и ты сам, безнадежно застрял в прошлой Эпохе.

Злой дух «Красного Ангела» лишь растянул губы в усмешке:

— Затея выгорела без сучка без задоринки. Мы благополучно пустили Ему пыль в глаза. Впрочем, сдается мне, даже раскуси Он подвох, всё равно благоразумно закрыл бы на это глаза. Если вы спите и видите, как бы вскарабкаться на престол «Великого Древнего», мистер «Дверь» кровь из носу обязан вернуться. Этот лицемер нынче почти стопроцентно топчется в нерешительности — ведь одно неверное движение, и грянет грандиозная, сокрушительная катастрофа. Ха-ха, а я обожаю катастрофы!

— Вороненок, а когда ты соизволишь отстегнуть мне гонорар? Не нарастив достаточно мощи, мне ни за какие коврижки не втереться в доверие к тому безмозглому болвану из династии Авраам.

— Дождись, покуда он не вознесет тебе молитву, — проронила ворона. — Если же ты до смерти трясешься, что не сдюжишь продержать этот статус достаточно долго, я вполне могу подсадить в твое нутро «Червя Времени». Этот паразит виртуозно подставит тебе плечо, и даже рассыпаться в благодарностях не потребуется.

Обронив эти слова, птица взмахнула крыльями. Сорвавшись с валуна, она бесследно растворилась в бескрайних пучинах ночного неба.

Злой дух «Красного Ангела», не проронив ни звука, лишь крутнул головой. Оседлав выгодную высоту, Он устремил свинцово-суровый, тяжелый взор вниз, на мертвенные руины порта Банси.