Сидя на жестком стуле в полицейском участке, я безучастно наблюдала за двумя констеблями в черно-белой клетчатой форме напротив. Их рты то открывались, то закрывались, словно они силились донести до меня какую-то мысль.

Тот, что сидел слева, сохранял на лице ледяную, высеченную из камня маску — видать, успел вдоволь насмотреться на чужие беды. А вот его напарник справа выглядел еще совсем зеленым юнцом, и в его взгляде сквозило неподдельное, робкое сочувствие.

Никаких душевных мук я не испытывала, равно как и не жалела о том роковом ударе ножом. В то самое мгновение на меня даже снизошло невыразимое облегчение, а брызнувшая на кожу горячая кровь показалась истинным, дарованным свыше искуплением.

Грызло меня лишь одно: какого дьявола в юности я с таким фанатичным остервенением гналась за звонкой монетой, безжалостно пустив в расход собственную гордость, тело и свободу.

За эти дни, проведенные в полицейских застенках, на меня снизошел долгожданный покой. Выкроилось время с головой уйти в эти раздумья, препарировав их куда глубже и дотошнее, чем за все минувшие годы:

Хрупкая воля и наивность рассудка послужили тем самым гнилым корнем, из которого произросла моя роковая ошибка, вот только ими одними дело отнюдь не ограничивалось.

С самых пеленок всё воспитание намертво вбивало мне в подкорку железобетонную истину: рвать жилы и карабкаться наверх надлежит исключительно ради просторного особняка, залитых солнцем панорамных окон, свиты как минимум из трех лакеев, собственного ухоженного сада с идеальным газоном, серебряных или позолоченных столовых приборов, ломящихся от деликатесов званых ужинов, кружащих в вальсе балов под чарующую музыку… И так далее, и тому подобное.

Прочитанные газеты и модные журналы тоже раз за разом, словно заезженная пластинка, твердили: лишь обзаведясь должной респектабельностью, можно по праву именоваться средним классом, считаться незыблемой опорой Королевства. Только такие люди достойны зваться утонченными, выдающимися, чуждыми пошлости, наделенными высокими моральными качествами, милосердием и багажом знаний.

И они же кристально ясно разжевывали, в чем именно кроется эта самая респектабельность: в роскошных платьях, в нарядах, безупречно подобранных под каждый светский раут, в баснословно дорогих кремах и румянах, в изысканных модных сумочках, в походах на концерты, за послеобеденным чаепитием и на раутах, дышащих истинным стилем и аристократизмом.

А если перевести всю эту мишуру на сухой язык цифр — выходили фунты, золотые фунты и еще раз полновесные золотые фунты.

Спору нет, первобытная тяга к сытой, безбедной жизни заложена в нас самой природой. Вот только когда юную девушку со всех сторон обступают именно такие идеалы, когда стержневым руслом общественной мысли становятся сплошная респектабельность, лоск и утонченность — уберечь собственный рассудок от этой тлетворной отравы становится попросту немыслимо.

Я решительно не беру в толк, как по-научному величают подобный феномен. Знаю лишь одно: если не вырвать этот гнилой корень, то трагедии, до боли похожие на мою, будут плодиться словно грибы после дождя, собирая всё более чудовищную жатву.

И в тот самый миг обязательно сыщется праведник, который с пеной у рта заорет:

«Полюбуйтесь на этих алчных девок, они за звонкую монету с потрохами продали собственные души!»

Ведомая чистыми инстинктами, я повернула голову к окну, устремив тяжелый взгляд на раскинувшийся снаружи прекрасный, бурлящий достатком мир. Мир, чьи жилы были насквозь пропитаны потоками свежей, алой крови.

— Мисс Трисси, вы вообще нас слушаете? — разорвал мои думы голос того самого, зеленого констебля.

Я лишь одарила его легкой полуулыбкой, благоразумно утаив, что барахталась в пучине философских размышлений.

Воистину, до смешного абсурдно: продажная, алчная девка прямо на полицейском допросе ломает голову над столь возвышенными, занудными материями.

Тем временем офицер утвердительно угукнул и продолжил:

— Мисс Трисси, дальше вам предстоит предстать перед судом. Мы позаботимся о том, чтобы выделить вам казенного адвоката.

— Какая досада, но удержать того свидетеля нам не удалось. На руках лишь его сухие показания, и подобный расклад бьет по вашим шансам весьма и весьма фатально.

— Переживу, — с ледяным спокойствием отрезала я.

Я буду рвать жилы, отчаянно выстраивая собственную линию защиты, но при этом с абсолютно чистой совестью покаюсь в содеянном злодеянии. Сердце грела лишь робкая надежда, что в обозримом будущем мне всё же светит шанс начать жизнь с чистого листа.

Погрузившись в секундные раздумья, я едва уловимо изогнула губы в усмешке и закинула удочку обоим служителям закона:

— Покуда я томлюсь в ожидании слушаний, не сочтете за труд выудить для меня парочку томов из публичной библиотеки?

— Хм, скажем, «Общественные течения и феномен образования»…

В эту самую секунду лица обоих констеблей вытянулись в глухом недоумении, густо замешанном на, скажем так, искреннем благоговейном восхищении.

…………

Восседая в самом конце изъеденного патиной длинного стола, я безмолвно внимал докладу мисс «Суда» о тех самых похождениях в Утопии.

Дождавшись, пока она поставит точку, я обвел собравшихся тяжелым взором и проронил низким, хрипловатым баритоном:

— Всё это — не что иное, как ритуал.

Вполне предсказуемо, взор мисс «Суда» мгновенно остекленел от легкого ступора. Синхронно с этим я спинным мозгом почуял, как «Повешенный» Элджер вкупе со «Справедливостью» Одри скрестили на мне свои пытливые, полные жгучих догадок взгляды.

В эту самую звенящую секунду мне не составило бы ни малейшего труда прочесть их мысли как раскрытую книгу:

Они почти стопроцентно грешным делом заподозрили, что этот спектакль — таинство возвышения на первую Последовательность самого «Мира» Германа Воробья. Вот только благодаря кулуарным дискуссиям в Клубе Таро они давным-давно зарубили себе на носу железобетонную аксиому: покуда на престоле восседает истинное божество нулевой ступени, о первой Последовательности не может быть и речи.

На сей счет я загодя подстелил соломку, выковав безупречный ответ: стоило лишь предложить им воскресить в памяти Древнего бога Солнца вкупе с Его октетом Королей Ангелов, как все зияющие бреши в логике захлопнулись бы сами собой.

Какая досада, но ни один из них так и не решился озвучить свои сомнения. Быть может, на них уже снизошло озарение касательно Королей Ангелов, а может, они резонно рассудили, что вся эта утопическая чертовщина — лишь виртуозный ритуал для дальнейшего, глубинного пробуждения самого господина «Шута».

…………

Я устремил тяжелый взгляд на эту погруженную в безмолвное оцепенение, сказочно прелестную деву. Тщательно взвесив слова, я закинул удочку:

— Мисс Трисси, где нынче обретаются ваши батюшка с матушкой?

— Они давно покинули этот мир… — её голос прозвучал до одури эфемерно и призрачно, словно душа этой ослепительной девы витала где-то запредельно далеко от полицейских застенков.

Понурив голову, я сноровисто занес эти крохи в протокол и продолжил допрос:

— Другая родня в наличии имеется?

Незнакомка плавно повернула голову, скользнув нечитаемым взором за окно, и небрежно бросила:

— Ни единой души…

Мы с напарником многозначительно переглянулись, после чего я слегка повысил градус громкости:

— Мисс Трисси, вы вообще нас слушаете?

Сидящая напротив леди нехотя отвела взор от окна, одарив меня легкой полуулыбкой.

Одному богу известно, в каких дебрях блуждал её рассудок. Девушка хранила звенящее безмолвие, уподобившись хрупкому цветку, в гордом одиночестве распускающемуся под покровом первобытной ночи.

Эта витиеватая метафора всплыла в моей памяти из какого-то заурядного поэтического сборника. Родной братец денно и нощно проедал мне плешь, клятвенно заверяя, что подобное чтиво добавит мне шарма и веса в обществе.

Разумеется, на практике этот талмуд пока генерировал в мой адрес исключительно град едких шпилек и издевательских смешков. Парни из участка в один голос постановили, что цена этой макулатуре — ломаный грош.

Вывалив на подозреваемую суровые факты о грядущем судебном слушании, я воочию узрел, как на её губах расцвела лучезарная, едва уловимая улыбка. Она искренне попросила нас подсобить и выудить из публичной библиотеки парочку фолиантов, от одних лишь заумных названий которых у меня зубы свело.

В диком, сюрреалистичном симбиозе этой непорочной улыбки и тяжеловесных, философских трактатов сквозила поистине немыслимая, неописуемая красота.

Благополучно отконвоировав мисс Трисси обратно в камеру временного содержания, я сноровисто сгреб все агентурные сводки и протоколы в охапку. Мне кровь из носу надлежало нанести визит одному адвокату — встреча была забита в график уже давненько.

…………

Вальяжно откинувшись на спинку кресла, я безмолвно внимал тому, как этот хлыщ, «Луна» Эмлин, во всех красках расписывает свои диковинные грезы.

Опираясь на железобетонный вердикт того самого отца Утравски, эта сновидческая чертовщина ни на йоту не являлась божественным оракулом от «Матери-Земли».

Подобный расклад неминуемо заставлял обратить тяжелый, подозрительный взор прямиком на саму багровую луну, в сторону той самой «Матери Падения», рискуя наглухо облучиться леденящей скверной… От этих абсурдных размышлений я едва не прыснул со смеху.

Будучи прожженным мастодонтом на стезе «Провидца» и непревзойденным экспертом по части препарирования сновидений, я благоразумно отбросил ложную скромность, рубанув прямо с плеча:

— Рискну набросать три варианта. Первый: этот морок исподволь подбивает тебя пуститься в слепые поиски, дергая за ниточки твоей судьбы. Второй: иллюзия отчаянно жаждет, дабы ты с головой ушел в её дотошное препарирование, и, воспользовавшись этой лазейкой, начнет капля за каплей, виртуозно отравлять твой рассудок порчей. И третий: ты банально извелся из-за той заварушки с «Богиней Красоты», отчего твое подсознание и вылепило самый первобытный, леденящий душу кошмар.

— Третью гипотезу можно смело отправить в утиль, а вот против первых двух пилюля абсолютно идентична: наглухо выбросить эту чертовщину из головы, не пытаться докопаться до истины и ни за какие коврижки не высовывать нос за пределы Баклунда без критической на то нужды.

Поставив жирную точку, я воочию узрел, как Эмлин с готовностью, без малейших колебаний утвердительно закивал.

Так я и знал: подобный метод умывания рук был для этого парня пределом сокровенных мечтаний.

…………

— Уголовщина с поножовщиной? — я бегло прочесал взглядом переданные мне казенные протоколы, виртуозно сыграв интонацией, дабы обозначить глухое недоумение. — В подобных делах вам бы следовало бить челом маститому барристеру.

Как-никак, я всего-навсего заурядный солиситор, и по букве закона толкать речи в судебных чертогах мне откровенно не по чину.

Разумеется, это лишь сухой, железобетонный фасад. В суровой реальности, покуда дельце не смердит фатальной угрозой и не добирается до уголовного трибунала, любой пронырливый солиситор волен выступать на подмостках и подставлять клиенту плечо.

Сидящий напротив легавый в черно-белой клетчатой униформе расплылся в подобострастной улыбке и защебетал:

— Утопия — городишко до смешного крошечный, барристеров здесь днем с огнем не сыщешь, пришлось бы выписывать спецов из иных краев.

— Ко всему прочему, эту заварушку квалифицируют как банальное превышение пределов необходимой самообороны. Срок там светит смешной, да и цена вопроса не дотягивает даже до четырех сотен фунтов. Такую мелочовку можно смело провернуть через мировой суд. А уж если вердикт о самообороне с треском развалится, тогда и спихнем всё на плечи уголовного трибунала.

«Ишь какой подкованный, неужто спит и видит, как бы переметнуться в адвокаты? Хотя по букве закона уголовщину с превышением самообороны всё равно обязаны спихивать прямиком в уголовный трибунал. Хе-хе, вот она — подлинная прелесть провинциальных дыр, здесь на львиную долю бюрократии благополучно смотрят сквозь пальцы…» Погрузившись в короткие раздумья, я многозначительно угукнул и выдал:

— В таком случае я попробую выстроить линию защиты на полное оправдание.

— И будьте любезны, организуйте мне очную ставку с этой самой мисс Трисси в кратчайшие сроки.

Дотошно пролистав эти казенные сводки, я уже нащупал вполне солидную уверенность в успешном исходе дела. Теперь стержневая загвоздка крылась лишь в одном: сумеет ли сам облик мисс Трисси разжалобить судей и выбить из них искреннюю слезу сочувствия.

Да, не скрою: моя лицензия солиситора — чистой воды липа, виртуозно состряпанная в других краях. Вот только этот факт ни на йоту не умаляет моего железобетонного профессионализма. Просто на том злополучном квалификационном экзамене фортуна слегка вильнула хвостом, подкинув досадную осечку.

…………

Банси? Верду вознамерился наведаться в Банси? Восседая в самом хвосте изъеденного патиной длинного стола, я сверлил взглядом «Повешенного», отчитывающегося перед господином «Шутом», и барахтался в пучине легкого недоумения.

Будучи с головой поглощенным оккультными изысканиями и отчаянно жаждущим вырвать из изгнания мистера «Дверь», Верду и впрямь имел веские резоны сунуть нос в заброшенную гавань Банси. Ко всему прочему, он проторчал в Байаме добрых полгода — наткнуться на местные байки и архивы за такой срок было делом плевым… Стержневая загвоздка крылась в ином: предыдущая негласная слежка «Повешенного» не запеленговала ни малейших предпосылок к такому финту, отчего этот внезапный порыв разил откровенной, режущей глаз дичью… Эту чертовщину кровь из носу надлежит взять на особый карандаш… Я беззвучно, глубокомысленно кивнул собственным мыслям, краем уха уловив, как господин «Шут» величественно обронил:

— Продолжай вести слежку.

…………

Я виртуозно перебирал струны лиры у фонтана на муниципальной площади; я орудовал ножом и вилкой, разрезая сочный стейк; я вещал пастве о догматах Богини под сводами храма; я изящно подавал правую руку, позволяя галантному джентльмену помочь мне сойти с подножки экипажа; я наконец-то заполучил то самое, вожделенное новое платье и суетливо, с бьющим через край предвкушением напяливал его на себя; я удирал на четырех лапах от заливисто хохочущего мальчугана; я сам звонко смеялся, неуклюже барахтаясь и дурачась с дворовым псом…

Внезапно все «мы» синхронно, словно от удара током, содрогнулись. Вскинув головы к небесам, мы воочию узрели, как мириады призрачных, тончайших нитей хищно выпростались из наших тел, змеясь в немыслимые, заоблачные выси. Они тянулись сквозь пелену серо-белой мглы, пронзая пространство, и благополучно уходили прямиком под своды древнего, монументального дворца, намертво ложась в ладони некой непостижимой, укрытой туманом фигуры.

За последнее время состояние Клейна приобрело поистине диковинную, сюрреалистичную природу. Казалось, он благополучно расщепился на тысячи и десятки тысяч самостоятельных созданий, и каждая из этих отпочковавшихся ипостасей щеголяла собственной волей, рассудком, картиной мира и хитросплетениями судьбы.

Впрочем, над всем этим бурлящим хаосом разумов монолитно возвышалось одно-единственное, доминирующее самосознание. Оно денно и нощно принимало на себя сокрушительные удары этого мысленного шторма, то и дело балансируя на грани того, чтобы быть наглухо поглощенным собственным же океаном мыслей. И всё же, титаническим усилием воли выстояв в этом горниле, оно не позволило рассудку Клейна сорваться в бездну, даровав ему спасительную искру кристальной ясности.

Его подлинное, физическое тело всё это время безмятежно покоилось в глубоких катакомбах собора Святой Арианны, покуда само сознание то воспаряло в таинственные чертоги «Замка Истока», то вновь низвергалось в бренную оболочку.

Мириады картин и обрывков жизней, пережитых его марионетками-двойниками, калейдоскопом мелькали в его мозгу, до боли напоминая сюрреалистичный, гротескный сон, сотканный из неисчислимой прорвы осколков.