Внезапно мышцы на спине Венделла натянулись как стальные струны, достигнув того предела, когда кажется, что плоть вот-вот разорвется от невыносимого напряжения.

Душу сыщика захлестнула дикая смесь испуга и недоумения, а в голове сумасшедшим вихрем пронеслось сразу несколько гипотез:

'А что, если все обыватели Утопии — лишь жуткие бестии, напялившие на себя человеческие шкуры? В повседневной рутине они кажутся абсолютно нормальными, но стоит им только споткнуться о слепое пятно в логике, как их нечеловеческая суть вылезает наружу, заставляя в упор не замечать вопиющих, зияющих брешей?

Или, быть может, тот дежурный по станции с полуслова раскусил мою ложь, вот только марать руки совершенно не желал? И оттого виртуозно разыграл слепоту, благополучно позволив мне унести ноги? Но какого дьявола ему это понадобилось?

Хм, то, что я потащился в уборную в обнимку с саквояжем, вполне можно списать на параноидальный страх кражи. Однако сам перрон наглухо укрыт навесом, так что нужды суетливо доставать зонт загодя не было от слова совсем. Ко всему прочему, ливень к тому моменту уже давно иссяк…'

Взгляд Венделла на чистых инстинктах метнулся за окно. Там, в лучах ослепительно яркого солнца, купался самый заурядный полустанок. Пассажиры чинно, соблюдая безупречный порядок, топтались за ограничительной линией. Вся эта живая, пронизанная светом картина разительно контрастировала с тем удушливым, свинцовым мраком, которым дышала Утопия.

Хух… Мужчина с шумом, протяжно выдохнул, физически ощущая, как сковавшее тело деревянное оцепенение мало-помалу отступает.

«Это больше не Утопия… Я благополучно вырвался из капкана…» — беззвучно бормоча себе под нос эти слова как спасительную мантру, он поднял руку и сноровисто стер проступившую на лбу испарину ледяного пота.

Буквально секунду назад, лихорадочно препарируя собственные оплошности, он словно с головой провалился в вязкий, леденящий душу кошмар, вынырнуть из которого было попросту немыслимо.

Выждав еще пару минут, дабы окончательно прийти в себя, Венделл поднялся на ноги. Юноша вознамерился выскочить на перрон и выкурить сигарету, отчаянно уповая хоть как-то усмирить растрепавшиеся нервы.

Крепкий табак и впрямь сослужил добрую службу, подарив столь желанное умиротворение. Купаясь в сизом дыму, разведчик принялся вновь, шаг за шагом, прокручивать в памяти все те сюрреалистичные передряги, что выпали на его долю в Утопии.

В процессе этого дотошного мозгового штурма на него внезапно снизошло озарение:

«А что, если разгадка кроется в том, что я от чистого сердца подставил плечо Трисси? Быть может, именно за это дежурный по станции милостиво закрыл глаза на зияющие бреши в моем поведении и позволил благополучно дать деру?»

Положа руку на сердце, этот вариант казался Венделлу куда более удобоваримым, нежели леденящая гипотеза о том, что весь полис кишмя кишит напялившими человеческие маски чудовищами.

Именно в этот миг краем глаза он выхватил занятную сцену: где-то на отшибе платформы начальник поезда о чем-то шептался с кучкой незнакомцев.

Сыщик, виртуозно изображая скучающего зеваку, неприметно, шаг за шагом сместился в их сторону, навострив уши.

Опираясь на свой обостренный, паранормальный слух и оставаясь на железобетонно безопасной дистанции, он умудрился выудить из их бормотания обрывки фраз:

— Минувшей ночью мы… перрон… Утопия…

— В Королевстве… отродясь не значится…

— Заклинаем, держите язык за зубами…

Брови Венделла едва уловимо дернулись. Сплетя эти крохи воедино с текстом той самой спрятанной за пазухой секретной депеши, он кристально ясно раскусил суть их беседы с начальником состава.

Эти люди втолковывали бедолаге, что на просторах всего Лоэна станции под названием «Утопия» банально не существует в природе. А их хваленый паровой экспресс всю минувшую ночь официально числился пропавшим без вести!

В эту звенящую секунду душу разведчика вновь затопила сокрушительная волна первобытного ужаса. Он спинным мозгом осознал: вырваться из Утопии живым и невредимым — воистину величайшая, сказочная удача.

…………

У Альфреда ушла без малого целая неделя, дабы отмахать путь от порта Эскосон обратно в Баклунд.

Причина столь затяжного вояжа крылась в том, что по дороге аристократ закладывал изрядные крюки. Мужчина счел своим долгом навестить скорбящую родню павших в бою сослуживцев, заглянуть к старым приятелям, отдать дань уважения отсиживающимся в вотчинах дядюшкам и переброситься парой слов с деловыми партнерами династии.

— Положа руку на сердце, вся эта светская канитель выматывает куда хлеще, нежели кровавая мясорубка на передовой, — не сдержавшись, с легкой досадой пожаловался Альфред своему батюшке, графу Холлу.

Тот в ответ лишь тепло улыбнулся и указал на лестницу:

— Ступай в свои покои, переведи дух с дороги. Чуть погодя перетрем все дела в кабинете.

Граф был поистине, до глубины души доволен и нынешней хваткой, и моральной закалкой своего младшего сына.

Альфред, окинув холл беглым взором, с улыбкой закинул удочку:

— А куда подевалась самая ослепительная жемчужина Баклунда?

Выдержав секундную заминку, он добавил:

— И Хибберт?

Граф Холл с легким смешком отозвался:

— Одри умчалась в свою благотворительную контору, вернется лишь к вечеру. Девочка все уши мне прожужжала, сетуя на то, что ты так и не соизволил прислать точный график маршрута. Она извелась, банально не представляя, в какой именно час тебя ждать.

— Что же до твоего брата, то он нынче заседает в кресле секретаря кабинета министров. Зашивается на службе, света белого не видит.

Альфред с пониманием кивнул. Благоразумно не став больше сотрясать воздух расспросами, он направился к себе. Сноровисто смыв с себя дорожную пыль, аристократ облачился в свежую сорочку, жилет и безупречно сидящий строгий костюм.

— Пожалуй, небрежная расхлябанность Восточного Балама мне всё же милее, — критично оглядев свое отражение в зеркале, с усмешкой бросил он верному адъютанту.

— Зато в таком виде ваша благородная стать раскрывается во всей красе, — парировал офицер, попутно протягивая увесистую папку. — Генерал, депеша прямиком из МИ-9. Доставили на ваше имя.

— МИ-9? — Альфред с легким недоумением, глубокомысленно вскрыл сургучную печать. — Неужто эти ищейки так резво нарыли агентурные сводки по той самой Утопии?

Не успело эхо его слов растаять в воздухе, как он уже выудил бумаги и с пулеметной скоростью принялся глотать текст.

По мере чтения пальцы Альфреда переворачивали страницы всё медленнее и неохотнее. Добравшись до финала, мужчина, словно отказываясь верить собственным глазам, перелистнул досье в самое начало и скрупулезно прочел его еще раз.

Структура этого казенного рапорта зиждилась на двух стержневых блоках:

Первый гласил, что тот самый оперативник МИ-9, отряженный сопровождать секретный отчет Альфреда, волею рока забрел в Утопию. Там бедолага воочию лицезрел кровавую поножовщину, после чего под покровом глубокой ночи совершил форсированный марш-бросок, чудом вырвавшись из города и запрыгнув обратно в экспресс. Второй же пункт кристально ясно вопиял: ни на одной железнодорожной ветке от залива Диси до самого Баклунда отродясь не числилось станции с подобным названием. Более того, на просторах Бушующего моря портом «Утопия» тоже не пахло. Нагрянувшие по горячим следам сыщики лишь развели руками, так и не нащупав ни единой зацепки.

Обе эти леденящие аномалии вполне укладывались в картину мира прожженного генерала. Вот только подлинный, парализующий шок вызвало досье на ту самую убийцу из гостиницы:

Барышню звали Трисси. Она заправляла местным постоялым двором, за плечами имела неплохое образование, закончив приличную грамматическую школу. Увы, судьба-индейка занесла её в содержанки к одному ушлому коммерсанту, и в последнее время девушка отчаянно, из кожи вон лезла, дабы сорвать с себя это клеймо.

Эта биография до пугающего, тютелька в тютельку совпадала с историей той самой Трисси, с которой Альфред пересекался в гавани. Каждая, даже самая крошечная деталь безупречно ложилась в общий пазл.

Опираясь на эти выкладки, Альфред выковал железобетонный вердикт: руки в крови испачкала именно та прелестная, утонченная особа, что в кромешном мраке изливала душу сквозь надрывный плач флейты.

«Так вот какая мрачная изнанка скрывалась за её фасадом?» — беззвучно пробормотал себе под нос аристократ.

От этих откровений все обитатели Утопии вмиг обрели пугающую, неподдельную осязаемость. Они напрочь перестали казаться теми картонными, бездушными миражами, которыми Альфред их грешным делом считал.

Выходило, что даже когда залетные путники покидали полис, здешние обыватели благополучно продолжали тянуть свою лямку. Они по-настоящему любили, люто ненавидели, корчились от душевных мук, проливали слезы и барахтались в собственных, хитросплетенных судьбах.

Если вынести за скобки тот леденящий факт, что Утопия де-факто стерта с лица материального мироздания, в остальном эта дыра ни на йоту не отличалась от заурядного, захолустного городишка Лоэна.

Быть может, Утопия — отнюдь не вымысел, а все её жители сотканы из плоти и крови. Просто, дабы переступить порог этого капкана, требуется оказаться в строго отведенном, роковом месте и в нужный час… Альфред едва уловимо, глубокомысленно кивнул и с тяжелым осадком на душе засунул казенный рапорт МИ-9 обратно в папку.

В его прагматичной картине мира на этом деле отныне стояла жирная, железобетонная точка. Совать нос в эту чертовщину и рыть землю дальше он не помышлял ни за какие коврижки.

Как-никак, за время каторжной службы на Южном континенте он вдоволь навидался всякой хтонической, паранормальной дичи. Въевшийся в подкорку инстинкт выживания кристально ясно вопил: излишнее любопытство неминуемо обернется такой фатальной катастрофой, что и в страшном сне не привидится.

Сноровисто одернув полы пиджака и титаническим усилием воли усмирив бушующие мысли, Альфред прошагал к отцовскому кабинету. Согнув палец, он коротко, почтительно постучал по резной деревянной створке.

— Входи, — донесся из-за преграды размеренный баритон графа Холла.

Юноша привычным жестом пригладил свои золотистые локоны. Распахнув дверь, он переступил порог и вальяжно опустился в кресло.

Аристократ смерил сына теплой, отеческой улыбкой и проронил:

— Воистину, выковался в настоящего мужа.

— Подлинным мужам подобных комплиментов отродясь не отвешивают, — с обезоруживающей, расслабленной прямотой парировал Альфред.

— Для меня ты навеки останешься тем самым, слегка отбитым и строптивым юнцом, — тихо рассмеялся граф Холл. — Стало быть, ты уже благополучно вскарабкался на пятую Последовательность?

Альфред, виртуозно жонглируя смыслами, выдал двусмысленный ответ:

— Истинно так. Отныне я — полноправный, неподдельный рыцарь.

Граф Холл ответил медленным кивком. Внезапно его плечи ссутулились, и он издал тяжелый, свинцовый вздох:

— Сдается мне, тебе пришлось испить горькую чашу до дна.

— Мне доподлинно ведомо: что эликсиры, что мировая бойня — эта дрянь неминуемо оставляет на человеке чудовищные, калечащие шрамы. И плоть, и рассудок перемалываются в кровавую труху.

— Жизненный путь любого смертного испокон веков вымощен невыносимыми, тернистыми муками, — с легкой, пропитанной меланхолией хрипотцой отозвался Альфред.

Юноша виртуозно пустил в ход фирменную, изящную лоэнскую недосказанность.

Выдержав крошечную заминку, он добавил:

— Если положить на чаши весов те дни, когда я только снимался с якоря из Баклунда, и мой нынешний рассудок, то сейчас я чувствую себя на голову стабильнее. Стоит лишь нащупать верный алгоритм, и на моем эшелоне фатальная угроза безумия становится вполне сносной.

Граф Холл благоразумно не стал сыпать соль на раны и мусолить эту тему. Резко сменив вектор беседы, он изрек:

— Твоя сестренка тоже ступила на стезю Потусторонних.

— Как? — Альфред на долю секунды опешил, но тут же, словно поймав за хвост ускользающую мысль, с откровенной досадой хлопнул себя по лбу. — А я-то, наивный глупец, свято верил, что у девочки банально сменились увлечения.

— Стало быть, в своих авантюрах Одри опиралась именно на твое плечо, — с легким озарением протянул граф Холл. — Я отчаянно уповаю, что ты найдешь время потолковать с ней по душам. Вбей ей в голову, насколько леденяща, гибельна и полна безумия эта тропа Потусторонних. Убеди её наглухо затормозить на нынешнем рубеже и больше не искушать судьбу.

Юноша без малейших колебаний, рубя сплеча, заверил:

— Можете на меня положиться.

Ближе к вечеру. В уединенных, личных чертогах малого кабинета Одри.

— Альфред, какая нужда привела тебя ко мне? — облаченная в изящный домашний наряд юная аристократка, у ног которой вертелась Сьюзи, лично распахнула створку перед братом.

Девушка покорно дожидалась его визита вот уже добрых несколько минут.

— Назрел один серьезный разговор, требующий пары веских предостережений, — переступив порог, Альфред небрежным жестом пододвинул к себе стул и опустился на сиденье.

Одри расплылась в мягкой полуулыбке и, грациозно указав на крупную золотистую ретривершу, поинтересовалась:

— Прикажешь выставить Сьюзи за дверь?

Мазнув взглядом по собаке, что уже чинно уселась поодаль и взирала на гостя до пугающего осмысленными, почти человеческими глазами, Альфред не удержался от смешка:

— Сущие пустяки. Не думаю, что этот зверь вознамерится греть уши на наших секретах.

— Эта леди, — как бы невзначай, мимоходом поправила брата девушка.

Лишь дождавшись, пока сестра опустится в кресло напротив, Альфред вдруг поймал себя на щемящей, искренней мысли:

«За эти годы разлуки девчонка окончательно стряхнула с себя былую детскую угловатость. Что стать, что черты лица — всё расцвело с таким ослепительным, бьющим через край благородством, что от восхищения захватывает дух. От прежней наивной малышки не осталось и следа…»

Титаническим усилием воли отведя восхищенный взор, мужчина напустил на себя вид праздной светской беседы и закинул удочку:

— Птички напели, что ты ступила на стезю Потусторонних?

— Истинно так, — с обезоруживающей, кристальной честностью кивнула Одри.

Изначально Альфред порывался выпытать в лоб, на какой Последовательности она нынче топчется. Однако, резонно рассудив, что подобный топорный напор неминуемо вызовет глухое отторжение и бунт, он благоразумно сменил тактику, тщательно взвешивая слова:

— Сдается мне, ты избрала Путь «Зрителя»? Та самая радужная саламандра как раз козыряла весьма схожими талантами.

А ведь эту диковинную рептилию преподнес сестре в дар не кто иной, как он сам.

Едва Одри подтвердила его догадку, Альфред, виртуозно жонглируя ироничными нотками, поинтересовался:

— И как, тебе уже по зубам врачевать чужие души? Положа руку на сердце, львиной доле магов, включая твоего покорного слугу, подобная терапия требуется кровь из носу. Ах да, совсем запамятовал похвастать: я уже благополучно вскарабкался на пятую ступень стези «Арбитра», увенчав себя титулом «Карающего Рыцаря».

Одри слегка прикусила губку и, расплывшись в теплой, лучезарной улыбке, парировала:

— Отныне перед тобой — полноправный, дипломированный мозгоправ, прошедший суровую, профессиональную закалку. Вздумаешь усомниться — волен навести справки у матушки с батюшкой, они железобетонно подтвердят.

«Уже достигла седьмой Последовательности… Психиатр…» Лицо Альфреда дюйм за дюймом налилось свинцовой, непоколебимой суровостью:

— Одри, заклинаю тебя выслушать. Волшебные эликсиры даруют отнюдь не только одну лишь слепую мощь.

Обронив эту фразу, он выдержал звенящую паузу, цепким взором сканируя реакцию сестры. К его вящему облегчению, в глазах девушки не мелькнуло ни капли раздражения — она внимала его речам с пугающей сосредоточенностью.

— В каждой, даже самой крошечной капле зелья таится первобытное, первозданное безумие, грозящее сорвать рассудок в фатальную бездну потери контроля… Мне доводилось лицезреть подобный леденящий кошмар воочию, и далеко не единожды… Эта чудовищная участь безжалостно косила как заклятых врагов, так и верных боевых товарищей. Никто не в силах выторговать себе абсолютную неприкосновенность… — Альфред, опираясь на свой выстраданный в кровавых банях Восточного Балама багаж опыта, принялся в мельчайших, зубодробительных деталях живописать всю гибельную изнанку эликсиров.

В процессе этой тяжелой, выматывающей исповеди он с удивлением подметил: не только сестра ловила каждое его слово, затаив дыхание, но и та самая крупная золотистая ретриверша Сьюзи замерла неподвижным, безмолвным изваянием, соблюдая идеальную тишину.