Зрачки Клейна, восседающего над серой мглой, судорожно расширились. Юноша на чистых инстинктах опустил взгляд на изъеденный патиной длинный стол прямо перед собой.
Там рубашками вверх лежали четыре «Карты Богохульства», чьи узоры едва уловимо различались.
В этот миг его душу затопил дикий коктейль из леденящего запоздалого страха и бьющего через край облегчения. Казалось, будто он с завязанными глазами долго бродил по самому краю бездонной пропасти, но чудом так и не сорвался вниз.
Вздумай он маниакально рыть землю носом, дабы собрать все двадцать две «Карты Богохульства», или наложи он лапы на аркан «Матери», то, учитывая его въевшуюся привычку пропускать через себя мощь чужих карт ради обретения статуса и талантов, нынче он почти стопроцентно пал бы жертвой скверны «Матери Падения». И одному богу известно, какую хтоническую тварь он вынашивал бы сейчас в своем нутре.
«Впрочем, я же не Рассел. Даже подвернись мне карта „Матери“, я бы ни за какие коврижки не стал её усваивать. К тому же, дабы уберечься от всевидящих взоров божеств, эти арканы запрятаны так надежно, что собрать полную колоду попросту немыслимо… Сдается мне, это был лишь небрежный, брошенный наудачу капкан „Матери Падения“. Не посчастливись какому-нибудь бедолаге прибрать к рукам Её карту — и он неминуемо обернулся бы ходячей пороховой бочкой для всего мира…» — Клейн плавно отвел взгляд. Сквозь призму зрения своего «Бумажного двойника» он вновь уставился на Рассела Густава, восседающего на железно-черном престоле.
В эту самую секунду монарх слегка приподнялся. Его голос то падал до глухого рокота, то взмывал до исступленного крика:
— Во всем сущем таится божественность…
— Первозданный всё еще жив! Он дышит в нутре каждого из нас!
Брови сыщика сурово сошлись на переносице. Он решительно не брал в толк: кому принадлежат эти речи — самому Расселу или же той самой багровой луне, что угнездилась в Его плоти.
С подобными леденящими тайнами юноша был знаком не понаслышке, более того — испытал их на собственной шкуре. Оттого первобытного ужаса он нынче не испытывал, лишь воскресил в памяти те самые догматы ордена Авроры, что доводилось читать в былые времена:
Фанатики истово вещали, будто Создатель вездесущ и растворен в каждой живой твари. А посему во всем кроется искра божественности, и, скопив достаточно этой благодати, можно вознестись до ангела. Нынешние же ортодоксальные божества — не более чем чуть более могущественные небожители. Что же до простых обывателей: стоит им лишь осознать, что суть жизни — это духовное странствие, и начать кропотливо ковать свой разум, дабы нащупать личную божественность и слить её воедино с чужой благодатью, как они благополучно сбросят оковы бренной плоти и обратятся ангелами.
«В те дни я грешным делом поражался: надо же, даже у такой отбитой еретической ложи имеется железобетонный, стройный фундамент мистических и религиозных теорий, ничуть не уступающий канонам ортодоксальных Церквей. Но нынче я кристально ясно вижу всю ту хтоническую изнанку, что таится за этими красивыми словами… Если смотреть в корень, их догматы бьют точно в цель. Зияющая брешь кроется лишь в одном: вобрав в себя чужую божественность, останешься ли ты самим собой? „Истинный Творец“ внаглую вплел в Свое учение одну из самых леденящих, сокровенных тайн мироздания! Неужто не страшится, что кто-то из паствы поймает ослепительное озарение, раскусит природу подземной скверны и мутирует в очередной сосуд для воскрешения Первозданного? Воистину, этот парень из Пути „Повешенного“ наглухо слетел с катушек, Его рассудок явно дает фатальные сбои…» — мысленно проворчав эти едкие шпильки, Клейн приготовился внимать дальнейшим излияниям Рассела.
Спустя пару-тройку секунд монарх, чья суть всё это время мучительно барахталась между небытием и перерождением, тяжело рухнул обратно на железно-черный престол. С шумом переводя дух, Он погрузился в звенящее молчание.
Клейн тут же дернул за ниточки бумажного двойника, заставив того проронить:
— В тех откровениях, что ты только что выдал — где кроется кристальная истина, а где фатальный подвох?
Рассел издал тихий смешок:
— Раскинь мозгами сам.
— Хех, разве это не ваш фирменный стиль, в духе истинных «Провидцев»?
Не дав собеседнику и доли секунды на ответ, Император продолжил вещать:
— Выковывая ту самую маску «Бледной смерти», я нащупал одну прелюбопытную деталь. Тот самый бог Смерти Четвертой Эпохи, вполне вероятно, так и не сыграл в ящик окончательно. Более того, Он загодя расставил не один капкан для Своего воскрешения, и львиная доля этих лазеек почти стопроцентно намертво повязана с той самой «Рекой Вечной Тьмы»… Ха-ха, истинная «Смерть» ни за какие коврижки не сгинет так просто…
Обронив это, Рассел устремил тяжелый взгляд на стоящего у подножия постамента Клейна и изрек:
— Так я и думал. Лишь шагнув на стезю «Провидца», «Ученика» или «Мародера», наш брат-«переселенец» обретает шанс просочиться обратно в «Замок Истока». Какая досада, к этому железобетонному выводу я пришел слишком, непоправимо поздно.
— Мне неведомо, спишь ли ты и видишь себя на престоле «Великого Древнего», равно как и не знаю, требуют ли такие заоблачные высоты какого-либо таинства. Могу лишь выдать суровый вердикт: это суицидальная авантюра, в мириады раз гибельнее банального возвышения до истинного бога. Быть может, та самая хтоническая сущность, что замариновала нас в коконах и поочередно выплевывает в эту реальность, уже поджидает тебя именно там.
— Единственный дельный совет, который я могу тебе подкинуть: прежде чем лезть на рожон, найди способ перетереть с тем самым Джинном, что томится в недрах «Волшебной лампы желаний».
«Джинном? Виртуозно сыграть на Его древней грызне с „Небесным Достопочтенным“ и выудить из этого союза толику подмоги?» — Клейн едва уловимо кивнул:
— Добро.
Услышав этот лаконичный ответ, Рассел с тяжелым вздохом усмехнулся:
— Если тебе и впрямь удастся вскарабкаться на престол «Великого Древнего», не сочти за труд, вытащи и меня с того света. Как-никак, лишь «Древнему» по зубам дать отпор другому «Древнему».
Здесь монарх выдержал многозначительную паузу, и Его голос заметно потяжелел:
— Но если даже в статусе «Великого Древнего» тебе окажется не под силу выжечь из моей плоти скверну «Первозданной Луны»… тогда заклинаю: сотри меня в порошок без остатка. Разнеси эту усыпальницу в щепки и возведи на трон нового «Темного Императора», дабы я уже никогда, ни при каких раскладах не смог восстать из мертвых…
Мрак под монументальными сводами усыпальницы, казалось, сгустился еще сильнее. Пробыв в звенящем молчании пару секунд, Клейн глухо отозвался:
— Я намертво зарублю это на носу.
Рассел вновь замолк, а затем издал едкий, самоироничный смешок:
— Разумеется, прежде чем пускать меня в расход, тебе придется изрядно попотеть, пытаясь меня откачать.
Подобный черный юмор ни на йоту не развеселил Клейна. Напротив, свинцовый груз на душе юноши потяжелел настолько, что он напрочь лишился дара речи.
Рассел благоразумно не стал мусолить эту тему, пустившись в ностальгические излияния:
— Моя супруга давным-давно почила, а та бесчисленная вереница фавориток, что делила со мной ложе, стопроцентно уже нашла свой финал. Положа руку на сердце, я искренне раскаиваюсь. Я отродясь не питал к ним подлинной любви, лишь алчно упивался их красотой и черпал первобытное наслаждение из наших утех…
— Бастардов за моей спиной не водится. Уж в таких пикантных материях любому Потустороннему всегда есть что сказать и как подстелить соломку. А что до тех времен, когда я еще был заурядным смертным… Сдается мне, те знатные дамы мыслили со мной в унисон. Они точно так же жадно вкушали прелести юного тела, ни за какие коврижки не желая обременять себя лишними проблемами в виде бастардов…
— Мой первенец, Шарль, почти стопроцентно уже обратился в прах, и одному богу известно, уцелело ли его семя. А вот мой младшенький, Бонова… Если обошлось без фатальных форс-мажоров, он нынче железобетонно коптит небо в статусе ангела. К нему я питаю поистине дикий, противоречивый коктейль эмоций: с одной стороны — ледяное равнодушие, глухое разочарование и клокочущая ненависть, а с другой — исподволь, против воли всё равно за него переживаю. В памяти то и дело всплывают его первые годы жизни, он тогда был до одури забавным карапузом…
— Что же до моей старшей дочери, Бернадетт… Тебе уже доводилось с ней пересекаться. Воистину ослепительна, не так ли? Она с самых пеленок росла писаной красавицей: послушной, смышленой, души не чающей в старике-отце, горой стоящей за младшего брата и трепетно берегущей мать. Порой её праведность переходила все границы, делая девчонку до смешного наивной. Сколько раз мы резались в настолки, а я внаглую жульничал у неё под носом — и она так ни разу меня не раскусила. С таким-то характером неудивительно, что она в штыки восприняла мои поздние, кровавые авантюры. Впрочем, теперь-то всю эту грязь можно изящно свалить на «Первозданную Луну» и Её тлетворную скверну. Уж в этом-то плане мне остается лишь вознести Владычице хвалу.
— Положа руку на сердце, я решительно не беру в толк, с какой стати вообще имею наглость просить тебя о чем-то. Я ведь и пальцем не пошевелил ради твоего блага, да и пуд соли мы с тобой не съели. Нас связывают лишь призрачные узы выходцев из одной эпохи, с одного клочка земли — эдакая толика земляческой солидарности.
Услышав это, Клейн отозвался низким, свинцовым баритоном:
— Твои дневники оказали мне поистине колоссальную подмогу. Они позволили мне, еще будучи зеленой букашкой, наложить лапы на заоблачные пласты знаний. Благодаря этому я виртуозно обогнул целую прорву леденящих капканов и бил точно в цель.
— Да и те самые «Карты Богохульства» на разных витках моего пути сослужили мне воистину добрую службу.
— Давай благоразумно опустим тему дневников, а? — деликатно прочистив горло, попросил Рассел. — Впрочем, на закате дней я и впрямь целенаправленно начал закладывать в них тайные послания для грядущего «земляка». Загвоздка крылась лишь в том, что я ни сном ни духом не ведал, каким именно наречием ты владеешь.
Медленно, с шумом выдохнув, великий император продолжил:
— Моя мольба такова: приглядывай за Бернадетт. Если её припрет к стенке — подставь плечо.
— Спору нет, она уже почти вскарабкалась в лигу подлинных мастодонтов оккультного мира. Но для отца дитя всегда остается несмышленым ребенком, и душа за нее болит нещадно.
Клейн, не мешкая ни доли секунды, велел бумажному фантому отчеканить:
— Я беру её под свою опеку.
— … Тсс, а звучит-то как-то двусмысленно, не находишь? — тон Рассела вмиг приобрел весьма специфический, ироничный оттенок. — Кстати, я ведь так и не удосужился выведать твое имя. Что же до меня, ты и так всё прекрасно знаешь: Хуан Тао.
— Чжоу Минжуй, — с обезоруживающей прямотой отозвался Клейн.
— Женат? Детишки имеются? Сколько лет? — пулеметной очередью выпалил Рассел сразу три вопроса.
«Великий император, какого дьявола ты ведешь себя как дотошная соседка-сплетница?» — сыщик отрицательно покачал головой и выдал бритвенно-лаконичный ответ:
— Нет.
Рассел тут же провалился в звенящее молчание и лишь спустя пару секунд проронил:
— Мы с тобой ровесники, так что Бернадетт надлежит величать тебя дядюшкой Чжоу.
— М-да…
На этих словах в голосе монарха невесть откуда прорезались нотки щемящей, искренней жалости:
— Заброшенный в эту эпоху, я поначалу воспринимал всё происходящее как диковинную игру, рубился в неё на полную катушку и упивался процессом. Вот только нет-нет да и накатывала тоска по родине, по тому самому прошлому, что вылепило львиную долю моих привычек и натуры.
— И чем дольше коптишь небо, тем чаще эта ностальгия берет за горло. Словно опавший лист, что неизменно рвется обратно, к корням своего древа… Впрочем, у меня хотя бы есть дочь, была жена и двое сыновей. В этом мире меня всё еще держат прорва незримых нитей, дарующих хоть призрачную иллюзию принадлежности и дома. А вот ты… Я нутром чую твое абсолютное одиночество. Одиночество, пронизывающее до самых костей.
Выдержав паузу, Рассел внезапно, с глубокой горечью и надрывом вздохнул:
— Эх, вот бы мы оба всё еще жили в ту нашу родную эпоху. Я бы каждый божий день пунктуально таскался на работу, нет-нет да и батрачил бы на сверхурочных. А стоило бы выкроить свободную минутку — мчался бы поглазеть, как дочурка возится в своих кружках, забирал бы её домой, попутно прихватив для жены ту самую мелочь, о которой она плешь проела напоминать. По выходным мы бы выбирались куда-нибудь проветриться, или же наведывались в гости то к теще с тестем, то к моим старикам, просто чтобы посидеть рядом…
— А когда рутина и быт прижали бы меня к стенке, выжав все соки, я бы прикрылся предлогом, мол, ты проставляешься. Мы бы завалились сугубо мужской компанией куда-нибудь в уличную забегаловку: взяли бы шашлычков, опрокинули по пинте-другой, вдоволь почесали языками да перемыли косточки ублюдку-боссу. Предались бы ностальгии по тем безбашенным, дерзким юношеским денькам, ну и заодно проели бы тебе плешь, чтобы ты наконец-то завел себе девчонку… А наутро, как только хмель бы выветрился, я бы вновь, с бьющим через край запалом, ринулся в бой с этой жизнью…
Клейн слушал эту исповедь в абсолютном, звенящем безмолвии, ни единым жестом не перебивая стариковскую болтовню великого императора.
Голос Рассела дюйм за дюймом стихал, после чего монарх издал тихий, светлый смешок:
— Прощай, друг.
— Искренне уповаю, что однажды нам всё же суждено будет встретиться вновь.
Его фигура с пугающей скоростью подернулась призрачной дымкой, словно окончательно испаряясь из ткани этой реальности. На железно-черном престоле остался лишь эфемерный, едва уловимый след былого величия.
Рассел Густав благополучно вернулся в объятия вечного, беспробудного сна.