В самом сердце первобытного острова, в недрах усыпальницы «Темного Императора».

Благополучно спровадив Бернадетт, Рассел не стал торопиться с возвращением в объятия беспробудного сна. Медленно вскинув голову, монарх в очередной раз устремил тяжелый взгляд в бесконечную, заоблачную высь.

Восседающий над серой мглой Клейн беззвучно, тяжело вздохнул. Отложив в сторону «Звездный Жезл», юноша небрежным жестом приманил к себе бумажного человечка и слегка встряхнул его.

Под звонкий хлопок фигурка начала стремительно, на глазах наливаться плотностью и раздуваться, после чего рыбкой нырнула прямиком в полупрозрачный водоворот, сотканный из призрачных мистических символов подле почетного кресла «Шута».

И пускай Бернадетт уже была переброшена на самые задворки первобытного острова, наглухо обрубив Клейну возможность подглядывать за нутром усыпальницы «Темного Императора» сквозь пульсирующую световую точку её молитвы, сыщик всё равно мог поддерживать худо-бедный канал связи с великим императором, оседлав тот самый сакральный символ «Шута», что уже успел намертво впитаться в силуэт Рассела.

Пронзив медленно вращающуюся воронку, бумажный человечек благополучно материализовался в окутанных густым полумраком чертогах усыпальницы, где источник тусклого света оставался загадкой, и обернулся человеком прямо перед центральным, монументальным помостом.

Этот брюнет с карими глазами отдаленно походил на Германа Воробья, вот только черты его лица были напрочь лишены той рубленой, ледяной жесткости и хищной резкости. Аура незнакомца не источала пронизывающего холода, да и физиономия изрядно разнилась, к тому же на подбородке и животе предательски проступал жирок, щедро наеденный в сытом обществе. То был не кто иной, как сам Чжоу Минжуй — первозданный облик Клейна. Тот самый Чжоу Минжуй, что болтался в коконе под сводами «Замка Истока», деля жилплощадь с Расселом Хуаном Тао Густавом в качестве «соседа по комнате» на протяжении долгих тысячелетий.

Рассел не выказал ни капли ошеломления от этого внезапного визита. Опершись одной рукой о подлокотник и слегка подавшись вперед, он смерил гостя долгим взглядом и проронил:

— Ты пришел.

— Я пришел, — Клейн ответил едва уловимым кивком.

— Тебе не следовало сюда приходить, — Рассел издал тяжелый вздох.

— Но я уже здесь, — Клейн с обезоруживающей легкостью поддержал эту избитую театральную фразу.

Окончательно и железобетонно удостоверившись в происхождении застывшего перед ним парня, Рассел плавно распрямил спину, вернув себе вальяжную позу, и с тихим смешком изрек:

— Я-то грешным делом подумывал сперва выведать, из каких ты краев, дабы прикинуть, стоит ли включать земляческое высокомерие. Но, раскинув мозгами, смекнул, что в этом нет ни малейшей нужды. Как-никак, мы оба — жалкие бедолаги, вырванные из своей эпохи и наглухо лишенные родины.

Не дав Клейну и шанса вставить слово, голос великого императора налился свинцовой суровостью, и он бросил вопрос:

— Тебе уже ведома подлинная изнанка грядущего Апокалипсиса?

— Ведома, — коротко кивнув, подтвердил Клейн.

Рассел продолжил допрос:

— И то, что этот мир — и есть наша родная Земля, тоже раскусил?

— Угу, — с абсолютной прямотой отозвался юноша.

Услышав этот вердикт, Рассел изогнул губы в горькой, самоироничной усмешке:

— Подумать только, ты умудрился докопаться до этой чертовщины так рано. Мне же волей-неволей пришлось лично прошвырнуться на луну и воочию, с заоблачной высоты лицезреть подлинный лик этой планеты, дабы окончательно в этом удостовериться.

На этом месте монарх испустил тяжелый, полный щемящей тоски вздох:

— На луне творилась поистине леденящая, сюрреалистичная дичь. Я нутром чуял первобытный ужас, но парадокс в том, что в моей голове даже мысли не промелькнуло о фатальном риске подхватить там скверну. А после… после этого мой рассудок начал дюйм за дюймом крениться, срываясь в пучину всё более радикальных, непроглядных крайностей.

— Впрочем, нет-нет да и прорывались моменты ледяного просветления, когда я выуживал крупицы здравого смысла из реакций и взглядов своего окружения. Вот только браться за перо и вести дневники в таком состоянии я наотрез отказывался. До смерти боялся, что засвечу свои секреты с потрохами и наглухо перечеркну последний, спасительный шанс.

— И в финале я выковал железобетонное решение: оседлать все загодя расставленные фигуры и перескочить на стезю «Темного Императора». И дело было отнюдь не только в том, что перед лицом надвигающегося Конца света лишь статус нулевой Последовательности сулил хоть призрачную надежду уберечь тех, кто мне дорог, катапультировав их на иные, далекие планеты в бескрайних звездных высях. Я спал и видел, как, опираясь на обретенную власть, воздвигну с нуля новый, безупречный порядок для выживания человечества на какой-нибудь выжженной, мертвой тверди. Но, положа руку на сердце, стержневым мотивом было другое: те самые «чудеса» воскрешения, что таил в себе арсенал «Темного Императора», подарили мне свет в конце туннеля — шанс выжечь из себя эту проклятую скверну.

— Вся многоходовочка зиждилась на одном: мне кровь из носу надлежало вскарабкаться на престол «Темного Императора» нулевого ранга, сорваться в полубезумие, а затем позволить врагам по-настоящему, безжалостно пустить меня в расход. Лишь тогда я обрел бы право триумфально восстать из мертвых — в недрах усыпальницы или же на астральном плане. И в миг этого перерождения ко мне бы вернулись кристально чистая «Уникальность» вкупе с тремя Потусторонними характеристиками первой ступени. Абсолютно непорочные, напрочь лишенные малейшего следа той гибельной порчи и неконтролируемого сумасшествия.

— Если препарировать суть, то «Вечное Пылающее Солнце» вкупе с «Богом Пара и Машин» в ту роковую сечу де-факто послужили мне виртуозным, слепым орудием.

— Увы, первобытная жуть этих «Великих Древних» наголову превзошла любые мои смелые прикидки. Вместе со мной из пепла восстала и та самая леденящая, пустившая свежие корни порча… Сдается мне, в этой мясорубке выстоять против «Древнего» по зубам лишь другому «Древнему».

— Мне не оставалось ничего иного, кроме как наглухо застопорить процесс своего воскрешения и влачить жалкое, подвешенное существование здесь, в этой последней усыпальнице. Я костьми лег, дабы не позволить этой хтонической твари оседлать мою плоть и прорваться прямиком в материальную реальность. Иначе этот мир захлебнулся бы в тотальном, всесокрушающем апокалипсисе.

Клейн, виртуозно сплетя воедино весь свой багаж агентурных сводок с недавним леденящим спектаклем, уже загодя выковал в уме черновую гипотезу о плачевных кондициях великого Рассела. А потому, ни на йоту не выказав ошеломления, он ровно отозвался:

— То Внешнее божество, что отравило тебя Своей скверной, носит титул «Матери Падения». Эта бестия нацепила на себя личину «Первозданной Луны» и виртуозно пудрит мозги целой прорве фанатиков.

Смутно проступающие на теневом лице Рассела черты мгновенно, едва уловимо исказились.

Монарх погрузился в звенящее молчание на несколько секунд, после чего проронил:

— Про «Первозданную Луну» я был наслышан, вот только ни сном ни духом не ведал, что Её подлинное, истинное имя — «Матерь Падения».

— А если раскинуть мозгами прямо сейчас… Тот факт, что я в свое время умудрился запеленговать вопли мистера «Дверь» о помощи, вполне мог оказаться отнюдь не слепой случайностью…

Едва эти слова резанули слух, как Клейна прошиб пронизывающий, первобытный холодок. В памяти юноши ослепительной вспышкой воскресла вся та диковинная чертовщина, что творилась снаружи на этом первобытном клочке суши. Он уже кристально ясно, спинным мозгом чуял, к какому леденящему выводу клонит великий император.

Рассел издал горький, самоироничный смешок и сокрушенно вздохнул:

— Главной, зияющей брешью моей первой половины жизни была вопиющая, бьющая через край самоуверенность. Меня вечно не отпускало иллюзорное чувство, будто я в любую секунду смогу загрузить сохранение и переиграть всё заново. Оттого-то я и смотрел сквозь пальцы на целую прорву критических нюансов, напрочь лишенный параноидальной дотошности.

— Вспомнить хотя бы того бедолагу Грина. Он подцепил здесь какую-то диковинную скверну, а после смерти его притащило обратно, где он и восстал из небытия. Разве это не кристально ясный почерк самой «Первозданной Луны»? Я тогда сноровисто прогнал себя через все мыслимые проверки, провел дотошное очищение и свято уверовал, что вышел сухим из воды. Но суровая реальность такова: вполне вероятно, что именно в ту роковую секунду моя судьба дала микроскопическую, фатальную трещину. И этот сдвиг запустил цепную реакцию, позволив мне совершенно «случайно» пересечься с мистером «Дверь», который исподволь, шаг за шагом подбил меня на этот самоубийственный вояж к луне…

— Впрочем, вешать всех собак на мистера «Дверь» было бы свинством. Его собственные кондиции нынче, чего доброго, еще плачевнее моих.

«Скрытый подтекст Императора вопиет о том, что „Матерь Падения“ взяла Его на мушку еще в тот самый день, когда Он впервые ступил на берег этого проклятого острова?» — Клейн тяжело выдохнул:

— Положа руку на сердце, в ту седую пору кто бы мог помыслить, что эта заноза таит в себе столь чудовищную, всесокрушающую угрозу?

Гордиев узел крылся в самой сути мироздания: покуда маг не вскарабкается хотя бы на вторую Последовательность, жалкие крохи знаний о «звездных высях» и «Великих Древних» неминуемо сулили фатальную, разъедающую порчу. А оставаясь в блаженном неведении, ты напрочь лишался возможности трезво препарировать масштаб угрозы при столкновении с аномалиями и выковать адекватный план спасения. Именно этот замкнутый круг и сыграл с Расселом злую шутку: Он беспечно окрестил этот первобытный остров своей личной, сокрытой базой, благоразумно утаив местную чертовщину от тех мастодонтов, кому было по чину и по зубам копаться в секретах Внешних божеств, «Древних» и «звездного неба».

— Ваша правда, — Рассел, казалось, нащупал легкое утешение в том факте, что Его роковой промах был из разряда тех, что совершил бы абсолютно любой на Его месте.

Следом монарх добавил:

— Да и в той самой древней, глубоко законспирированной ложе темы «Великих Древних» вкупе с Внешними божествами обходили десятой дорогой, стараясь лишний раз не сотрясать ими воздух.

На этом Рассел выдержал многозначительную паузу и произнес:

— Раз уж ты штудировал мои дневники, тебе должно быть кристально ясно, что за вывеской этой «древней сокрытой ложи» кроется вполне конкретный подтекст.

Клейн ответил утвердительным кивком:

— Мне доподлинно ведомо, на какую именно контору ты намекаешь. Вот только в голове не укладывается: вскарабкавшись на престол нулевой Последовательности, ты до сих пор не отваживаешься выплюнуть Их название вслух.

— Я нутром чую, что эта сущность таит в себе бездну двойного дна. Вполне вероятно, что Её багаж знаний о Внешних божествах превосходит любые наши смелые фантазии. А посему подстелить соломку и проявить параноидальную осторожность лишним не будет. Как-никак, нынче меня вряд ли можно величать полноценным, безупречным истинным богом нулевой ступени, — скупо пояснил Рассел. Внезапно Его смутно различимые брови сурово сошлись на переносице: — А много ли моих дневников ты успел проглотить?

Не будь здешняя атмосфера столь свинцово-гнетущей и пропитанной беспросветной тоской, Клейн бы почти стопроцентно не удержался от едкой шпильки. Он бы с превеликим удовольствием ляпнул земляку: «А вкус Демонессы и впрямь ничего так», дабы виртуозно подколоть Рассела.

Однако юноша титаническим усилием воли удержал лицо и отозвался с ледяным спокойствием:

— Порядочно.

Выдав этот лаконичный ответ, он как бы невзначай бросил вдогонку:

— Ко всему прочему, я умудрился наложить лапы на парочку-тройку «Карт Богохульства».

— И какие же именно? — на чистых инстинктах выпалил Рассел.

Восседая над серой мглой, Клейн виртуозно дернул за ниточки своего бумажного двойника, наглухо удержав мимику в узде, и бесстрастно отчеканил:

— «Темного Императора», «Тирана», «Красного Жреца» и «Шута».

— Хух… — Рассел с шумом, колоссальным облегчением выдохнул, и Его сурово сведенные, призрачные брови наконец-то расслабились. — Хвала небесам, что не арканы «Демонессы», «Луны» и «Матери».

«А ведь я тебя за язык не тянул, сам напросился…» — мысленно проворчал Клейн. Благоразумно проигнорировав эту реплику, юноша лишь продолжил неотрывно, тяжелым взором сверлить великого императора.

Лишь выдав это, Рассел, судя по всему, осознал неловкость ситуации. Он поспешно кашлянул и проронил:

— Мы же люди эпохи прямых трансляций, сам должен кристально ясно понимать, насколько это заурядная, обыденная вещь…

Скомкав фразу, монарх вновь неловко прочистил горло, после чего тяжело, с досадой вздохнул:

— По какой Потусторонней стезе ты шагаешь?

— «Провидец», — с бритвенной лаконичностью отозвался Клейн.

Рассел погрузился в звенящее молчание и лишь спустя пару секунд произнес:

— Какая всё-таки досада. Окажись мы нынче в нормальных кондициях, тебе бы следовало прямо сейчас выудить из пор истории здоровенную плазму да игровую приставку, и мы бы рубились в игры, неспешно чеша языками. В этом и кроется подлинная мужская романтика.

«Какая досада, что здесь нет розеток, и изобретать электричество пришлось бы тебе…» — Клейн благоразумно удержал эти едкие мысли при себе, сохранив в голосе прежнюю ледяную невозмутимость:

— Искренне уповаю, что такой день однажды настанет.

Вслед за этим юноша виртуозно вернул беседу в деловое русло:

— Меня до смерти интригует: каким макаром твои «Карты Богохульства» наглухо сокрыты даже от всевидящих очей божеств? Подобный уровень защиты от прорицаний и пророчеств воистину поражает воображение.

Рассел издал легкий смешок:

— Вся суть кроется в том, что знания даруют мощь, а мощь, в свою очередь, наделяет знаниями. В этом и заключается заоблачный авторитет «Императора Знаний».

— Стоило мне щедро пропитать этой властью рецепты эликсиров всех двадцати двух стезей, как между ними на чистых инстинктах зародилось притяжение Потусторонних характеристик. И это естественным образом выковало своеобразный щит от прорицаний и пророчеств.

— А уж затем, пустив в ход…

На полуслове Рассел внезапно осекся. Казалось, монарх нащупал какую-то фатальную брешь.

Спустя пару-тройку томительных секунд Его голос зазвучал донельзя призрачно, словно издалека:

— Ковка «Карт Богохульства» состоялась аккурат за год до того, как я провел таинство возвышения до «Темного Императора». Иными словами, к тому моменту я уже угодил под каток скверны «Первозданной Луны», пускай львиную долю времени даже не отдавал себе в этом отчета.

— Так с какой же стати, дьявол побери, эти двадцать две карты наглухо сокрыты от глаз божеств?

От этого внезапного риторического вопроса нервы Клейна, восседающего над серой мглой, натянулись как стальные струны, а волосы на затылке вновь зашевелились от леденящего ужаса.

Не дав юноше и доли секунды, чтобы дернуть за ниточки бумажного болванчика и выдать ответ, голос Рассела резко сорвался на крик, пропитавшись непередаваемым, первобытным страхом:

— Не вздумай собирать все двадцать две карты!

— Держись подальше от аркана «Матери»!

Эти две отчаянные фразы гулким эхом разнеслись по мрачным недрам усыпальницы «Темного Императора», долго не желая затихать.