Черный силуэт застыл как вкопанный. Он разжал пальцы, мертвой хваткой стискивавшие шею Бернадетт, и, казалось, устремил на «Королеву Мистики» немигающий взор своих несуществующих глаз.

Вслед за этим под сводами сокрытого пространства эхом раскатился сухой, надтреснутый голос:

— Родина…

В этом звуке сквозила толика нерешительности, капля глухой растерянности и робкая попытка нащупать подтверждение. Казалось, он доносился откуда-то из совершенно иного мира.

Разъедающая Бернадетт скверна бесследно испарилась, и её мистические узы с собственным Запечатанным артефактом восстановились в ту же долю секунды.

«Бледная смерть» вновь принялась мучительно медленно, дюйм за дюймом умерщвлять её плоть. Однако именно эта леденящая угроза помогла девушке выстоять под натиском подступающего хаоса в мыслях, с горем пополам сохранив базовую ясность ума и рассудок.

Только она приоткрыла губы, вознамерившись проронить еще хоть слово, как черный силуэт внезапно вновь выбросил руку вперед.

Вот только на сей раз он отнюдь не пытался сомкнуть пальцы на её горле, а с сокрушительной силой оттолкнул прочь.

Синхронно с этим толчком иллюзорное, сокрытое измерение с оглушительным треском разлетелось вдребезги. А в воздухе раскатился голос, пропитанный невыносимой агонией и отчаянным сопротивлением чему-то незримому:

— Уходи!

Под затухающее эхо этого крика черная фигура бесследно растаяла в небытии, покинув свое место.

Мгновение спустя силуэт вынырнул прямо на монументальном возвышении по центру чертога, тяжело опустившись на исполинский железно-черный престол с высокой спинкой.

На его лице тут же, с тошнотворным хрустом, прорезались две зияющие щели, до боли напоминающие пару гротескно асимметричных глаз.

Вот только в этих «очах» не было и следа зрачков — лишь сплошная, кричащая кровавая пелена.

Вслед за этим прямо под ними разверзлась еще одна расщелина, до краев наполненная всё тем же первобытным, слепяще-алым свечением.

Благодаря ей у черного фантома наконец-то появилась эдакая жуткая «пасть».

Тварь повернулась лицом к Бернадетт. Пространство вновь содрогнулось от того самого, искаженного болью и отчаянной борьбой голоса:

— Убирайся отсюда!

Отброшенная добрых полтора десятка метров назад, Бернадетт играючи удержалась на ногах. Однако повиноваться этому приказу и уносить ноги из усыпальницы «Темного Императора» она и не думала. Девушка застыла как вкопанная, неотрывно созерцая монументальный помост и возвышающуюся на нем черную тень. На её лице явственно проступила щемящая, свинцовая скорбь, которую она даже не пыталась и не желала скрывать.

Её интуиция набатом вопила, железобетонно подтверждая подлинную истину: этот черный силуэт был не кем иным, как её родным отцом — тем самым мужчиной, что величал себя «Цезарем». Расселом Густавом.

В следующую же секунду черный фантом покрылся целой россыпью новых зияющих разломов. Трещины хищно змеились от самой макушки и ниже, распускаясь на разных частях тела кроваво-красными, гротескными цветами.

Из-за этого казалось, будто от Рассела осталась лишь жалкая теневая оболочка, наглухо укутывающая сгусток ослепительного, пульсирующего багрянца.

Клейн, созерцающий этот спектакль с высоты серой мглы, на чистых инстинктах провел леденящую параллель с той самой багровой луной, что висела в небесах.

Прямо сейчас Император, словно переродившись в исполинскую тень, отчаянно силился заслонить собой это кровавое светило. Увы, его плоть то и дело с хрустом лопалась, разрываясь на части и позволяя всё более щедрым потокам лунного света просачиваться прямиком в материальную реальность.

Стоит лишь этим разломам сплестись воедино, как черный силуэт неминуемо разлетится вдребезги, породив на свет совершенно новую, первозданную Кровавую луну.

И тогда грянет воистину хтоническая, неописуемая катастрофа.

Но именно в этот критический миг чернильная фигура Рассела ощутимо поблекла, подернувшись призрачной, эфемерной дымкой, словно превратившись в морок.

Из-за этого казалось, будто он наглухо заперт в совершенно ином измерении, отрезанный от реальности непробиваемым, незримым барьером.

Следом Рассел мучительно медленно, с натугой вскинул свою теневую правую руку и с силой стиснул лоб.

Скорость, с которой на его теле прорезались всё новые кровавые разломы, мгновенно рухнула к нулевой отметке. Зато те самые, уже вылупившиеся «очи» вдруг ожили, принявшись судорожно, безостановочно моргать.

Впрочем, никакой фатальной угрозы для округи эта чертовщина не несла. Это походило на чистое, локальное искажение порядка: неумолимая тенденция к «рождению» свежих кровавых ран была виртуозно перенаправлена на возросшую активность уже существующих увечий.

Покончив с этим маневром, Рассел вскинул голову. Устремив взгляд на стоящую в паре десятков метров Бернадетт, он издал сухой, надтреснутый смешок:

— А ты и впрямь выбилась в мастодонты мира мистики, раз сумела добраться сюда в гордом одиночестве.

— Подойди же поближе. Дай мне как следует разглядеть, в кого превратилась моя маленькая принцесса.

Глаза Бернадетт предательски, стремительно застлала влажная пелена, и она сделала шаг навстречу.

Рассел вновь тихо рассмеялся:

— В те славные деньки, когда я клепал для тебя книжки с картинками, кропал учебники да придумывал всякие забавные игры, ты была совсем еще крохой. Кто бы мог подумать, что теперь ты явишься вытаскивать своего непутевого старика-отца из петли.

— Помнится, в детстве ты души не чаяла в тех нарядах, что я для тебя кроил. Какая досада, что теперь, повзрослев, тебе уже не к лицу носить те пышные платьица…

Великий Император пустился в бесконечную, стариковскую болтовню. Казалось, он перешагнул порог глубокого заката своей жизни и теперь находил усладу лишь в том, чтобы воскрешать в памяти самые светлые, безмятежные фрагменты прошлого.

Шаг Бернадетт становился всё быстрее и быстрее. Тем временем восседающий над серой мглой Клейн едва уловимо, сурово свел брови на переносице.

Внезапно Император Рассел слегка понурил голову и, словно выталкивая слова титаническим усилием воли, гаркнул:

— Стой!

В его окрике сквозила невыразимая, разрывающая душу агония.

Девушка опешила. Сноровисто сбавив темп, она замерла как вкопанная.

В её глазах, неотрывно сверлящих этот черный фантом, дюйм за дюймом проступала не поддающаяся описанию, свинцовая тоска.

Рассел вновь вскинул голову. Глухо откашлявшись, он проронил:

— Спорим, тебя грызет вопрос: какого дьявола снаружи усыпальницы «Темного Императора» выбиты навязанные им законы и насаждаемые нравы? Положа руку на сердце, в этом не было ни малейшей мистической нужды. Я лишь спал и видел, как бы каждый зевака намертво впечатал в подкорку мое величие…

Не успело эхо этих слов растаять, как монарх мертвой хваткой вцепился свободной рукой в подлокотник. Сдавив голос до хрипа, он выдавил из себя сквозь первобытную муку:

— Не смей… подходить!

— Скверна… сожрала меня…

Печаль в лазурных глазах Бернадетт налилась еще большей, беспросветной густотой.

Её самые мрачные, леденящие душу подозрения наконец-то обрели железобетонное подтверждение.

В этот самый миг кровавые расщелины на лице Рассела зашлись в диком хаосе. Они то судорожно смыкались, то хищно распахивались вразнобой, напрочь лишившись подчинения единой воле.

Улучив это крошечное окно возможностей, Император титаническим усилием выпрямил спину. Пронзив дочь тяжелым взглядом, он с неимоверным трудом выкрикнул:

— Запечатай меня!

«Запечатай»… — беззвучно прокрутила в уме это страшное слово «Королева Мистики». Её бездонные, лазурные очи стремительно застлала влажная, блестящая пелена слез.

И пусть за её плечами лежала уже целая вечность скитаний, пускай она давным-давно перестала быть той наивной маленькой девчушкой — в эту роковую долю секунды взять бушующий шторм эмоций в стальную узду ей оказалось не по зубам.

Впрочем, девушка благоразумно не стала сотрясать воздух лишними расспросами и не позволила себе впасть в парализующее оцепенение. Лишь на мгновение замешкавшись, она с ледяной, непоколебимой решимостью вскинула правую руку, намертво впечатав ладонь прямиком в мертвенно-бледную металлическую маску на своем лице.

Она выковала свой вердикт с тем же пугающим, абсолютным хладнокровием, с каким раз за разом разрубала гордиевы узлы эпохальных кризисов, сотрясавших «Зарю Стихий» на протяжении долгих лет.

Металл на поверхности «Бледной смерти» вмиг податливо размяк. Перековавшись, он вылепил совершенно новую личину, щеголяющую парой непроницаемо-черных глаз.

В бездонных пучинах этих зениц одна за другой прорезались бледно-серые линии. Сплетаясь воедино, они соткали зубодробительный, дышащий первобытной мистикой объемный символ. Контурами этот знак до боли смахивал то ли на птицу с гротескно вытянутым оперением, то ли на свернувшуюся кольцами пернатую змею.

Хищно всасывая в себя любые крупицы окружающего света, символ стремительно налился осязаемой плотностью. Вслед за этим он выскользнул из взора Бернадетт и, величественно расправив свое иллюзорное «тело», пулей метнулся прямиком к восседающему на железно-черном престоле Расселу Густаву.

Там, где пролегал его путь, мрак густел с пугающей скоростью. Каменные плиты на полу и монументальные стены вновь пошли трещинами, рассыпаясь в тлен под гнетом мгновенной эрозии — словно само божество, безраздельно властвующее над Смертью, вынесло свой абсолютный, финальный приговор.

Осыпающееся крошево булыжников вкупе с ревущим облаком вековой пыли послушным шлейфом увязались за материализовавшимся знаком. Достигнув Рассела, этот погребальный вихрь закружился в тугую воронку, слой за слоем наглухо пеленая тот самый эфемерный, словно застрявший в ином измерении черный фантом.

В горниле этого процесса Рассел то и дело терял бразды правления над собой. Монарх судорожно порывался вскочить с железно-черного кресла, однако каждый раз титаническим усилием воли рушился обратно, благоразумно не оказывая ни малейшего сопротивления той печати, что ковала его дочь.

Едва мистический символ намертво впитался в его плоть, Рассел в ту же долю секунды нащупал незримые узы с «Бледной смертью». Его взору предстало призрачное божество, гордо возвышающееся над неисчислимыми полчищами мертвецов, и гротескно раздутая туша, что, подобно водяному упырю, бесцельно барахталась в пучинах некой сокрытой во мраке подземной реки.

Аура Императора начала стремительно угасать, а хищно раззявленные кровавые раны одна за другой послушно стягивались, исчезая без следа.

Отныне впереди великого монарха ждало лишь беспробудное, умиротворяющее забытье, безмятежное, словно сама ночная тьма.

А вытканный знак наглухо въестся в силуэт Рассела, неустанно подавляя скверну до тех самых пор, пока «Бледная смерть» окончательно не оглохнет к этому месту.

Но не успело пройти и мгновения, как на теле Рассела прорезалось еще несколько кроваво-красных трещин. Его аура, угаснув до абсолютного, мертвого минимума, внезапно начала возрождаться, вступая в яростную, ожесточенную схватку с материализовавшимся символом.

Воочию узрев это с высоты серой мглы, Клейн тяжело вздохнул. Сжав ладонь в кулак, он подпер им подбородок.

Тот самый «занавес», что наглухо укрывал его плечи, резко взметнулся ввысь, а весь «Замок Истока» ощутимо, неистово закипел.

Абсолютно бесшумно только-только возродившаяся аура Рассела вновь начала стремительно угасать.

Истлев до определенной критической черты, она в очередной раз обрела искру жизни, лишь затем, чтобы вновь угодить под каток влияния «Бледной смерти» и продолжить свое увядание.

Клейн, виртуозно пустив в ход Потустороннюю характеристику «Слуги Тайн» вкупе с сокрушительной мощью «Замка Истока», грубой силой «Привил» жизнь напрямую к смерти, наглухо вымарав весь промежуточный процесс.

Благодаря этому изящному финту, разъедающая Императора скверна напрочь лишилась возможности накопить достаточно сил, чтобы прорвать эту мертвенно-бледную печать.

Следом юноша вытянул правую руку. Зачерпнув силу «Замка Истока», он стремительными росчерками выплел прямо перед собой тот самый дышащий первобытной тайной символ, что украшал спинку почетного кресла «Шута» — знак, в котором дико сплелись воедино половина «Глаза без зрачка» и половина «Искаженной линии».

Этот символ, жадно всосав в себя эманации «Замка Истока», в долю секунды налился осязаемой плотностью. Повинуясь резкому, хлесткому взмаху запястья Клейна, он юркнул прямиком в пульсирующую световую точку молитвы Бернадетт. Пронзив пространство, знак обрушился на черный силуэт Рассела и бесследно растворился в его плоти.

— Отныне всякий раз, когда наложенная «Прививка» грозила истончиться и спасть, этот намертво повязанный с «Шутом» и «Замком Истока» символ служил магнитом для новой порции божественной мощи, запуская процесс слияния по новой.

Барахтаясь в этом бесконечном, закольцованном цикле увядания и перерождения, лицо Рассела, до этого бывшее лишь сплошным теневым пятном, обрело смутные контуры человеческих черт. Затем он медленно вскинул голову. Устремив взор к самым сводам усыпальницы, он, казалось, пытался пронзить взглядом преграды и заглянуть в немыслимые, заоблачные выси.

Вскоре Император опустил глаза. Переведя тяжелый, но бесконечно усталый взгляд на Бернадетт, он издал тихий, пугающе слабый смешок:

— Превосходная печать. Теперь я наконец-то смогу спокойно, безмятежно выспаться…

Обронив это, он слегка нахмурил брови, и в его голосе внезапно прорезались совершенно иные интонации:

— И что это за наряд на тебе? Кто, во имя всех богов, надоумил тебя так вырядиться?

От этих слов Бернадетт на миг впала в глухое оцепенение, словно её рассудок с размаху отшвырнуло обратно, в те самые далекие, юные годы.

В те безмятежные времена, стоило ей лишь принарядиться для светского бала в каком-нибудь аристократическом доме, как Рассел с точно таким же ворчливым выражением лица и интонациями вываливал на неё целую прорву подобных вопросов.

Влажная пелена в её глазах мгновенно сгустилась, грозя прорваться слезами. Напрочь лишившись сил держать эмоции в стальной узде, девушка сдавленно, надрывно прошептала:

— Папа…

Иллюзорное лицо Рассела, состоящее лишь из грубых контуров, в ту же долю секунды разгладилось, налившись невыразимой, щемящей теплотой. Но уже в следующий миг оно вновь окаменело, и он резко, жестко отчеканил:

— Уходи.

— И не смей возвращаться! Никогда!

Бернадетт приоткрыла губы, отчаянно силясь выдавить из себя еще хоть слово, как вдруг мир перед её глазами померк. Ей почудилось, будто на неё обрушилась сама непроницаемая тень изнанки порядка.

В следующую же секунду она с ошеломлением констатировала, что вновь очутилась на самом краю того первобытного острова.

Замерев как вкопанная, девушка несколько томительных секунд неотрывно сверлила взглядом тот самый горный пик в самом сердце джунглей. Наконец она мучительно медленно крутнулась на пятках и побрела навстречу океанским валам.

На сей раз её былое, ослиное упрямство дало трещину. Она больше не заставляла себя гордо смотреть лишь вперед. Отмахав пару-тройку шагов, Бернадетт раз за разом останавливалась и, оборачиваясь, бросала на остров еще один тяжелый, прощальный взгляд.

Вскоре она благополучно ступила на палубу «Рассвета». Миновав порог капитанской каюты, Королева распахнула створку потайной комнаты, отведенной исключительно под её сокровенную коллекцию.

Беглый взор тут же выхватил из полумрака вереницы детских книжек с картинками, кипы исписанных учебников, бесчисленные платьица и пышные юбки. Здесь же пылились шахматы, правила которых в этом мире ведали лишь единицы, и аккуратные башенки из деревянных кубиков-конструкторов.

Намертво прижавшись спиной к дубовой двери, девушка бессильно осела вниз, тяжело рухнув прямо на голые доски пола.

Запрокинув голову, она устремила остекленевший взгляд на свинцово-хмурое, затянутое тучами небо за иллюминатором. Ухватившись большим и указательным пальцами правой руки за нижнюю губу, она принялась насвистывать. Из её уст полилась переливчатая, тягучая мелодия, щедро пропитанная щемящей тоской, но при этом дарующая душе странный, умиротворяющий покой.

Под эхо этого мотива по щекам Бернадетт, одна за другой, покатились прозрачные капли. Срываясь с лица, они с тихим стуком разбивались о деревянный пол.

Одному богу известно, сколько времени кануло в Лету, прежде чем тишину каюты разорвал глухой, сдавленный комком в горле шепот:

— Папа…