— Я уже мертв…

Эдвардс повернул голову, устремив свои бледно-голубые глаза на «Незримого слугу» Бернадетт. Его взор напрочь лишился былой ледяной отстраненности и деревянного оцепенения. Вместо этого в зрачках полыхнул диковинный свет, до краев наполненный искренним, неподдельным неверием.

Лишь в эту самую звенящую секунду до него, казалось, дошло: он давным-давно испустил дух, а затем непостижимым образом «воскрес». И теперь между ним и теми самыми бедолагами — Уильямом, Перли и Грином, которых надлежало опасаться, — не осталось ни малейшей, фундаментальной разницы.

Впрочем, эта вспышка осознания продлилась от силы жалкие две секунды. Лицо рыцаря внезапно, гротескно исказилось. Его и без того мертвенно-бледная кожа стремительно потемнела, начав с тошнотворным треском рваться дюйм за дюймом.

Под обнажившимися лоскутами плоти ярко-алые куски мяса принялись гнить прямо на глазах, источая зловонную, мутно-желтую жижу, которая с мерзким чавканьем капала на землю.

Со свистом рассекши воздух, Эдвардс хищно вскинул зажатый в руке антрацитово-черный топор.

Хрясь!

Монументальное лезвие с сокрушительной силой обрушилось прямиком ему на макушку, словно он отчаянно силился выжечь на корню те дурные, крамольные мысли, что зародились в его разуме.

Тяжелое и бритвенно-острое орудие безжалостно проломило череп, разрубив кость вплоть до самой переносицы.

Кап… Кап… Капли молочно-белого мозгового вещества, струясь по стальному лезвию, поползли вниз по искореженному, разорванному лицу мертвеца, до боли напоминая сливки, которыми щедро полили алую, сочную клубнику.

— Не надо… Не подходи ко мне… — всадив себе топор в голову, Эдвардс устремил взгляд на призрачного фантома Бернадетт и выдавил из себя сдавленный, хриплый стон.

Не успело эхо его слов растаять в воздухе, как черты лица вновь сковала глухая, деревянная маска, а взор окончательно заледенел. Круто развернувшись, старец мерным, тяжелым шагом направился обратно в ту самую чащу, из которой они только что вынырнули.

Его сухопарая, вытянутая фигура заметно ссутулилась, словно на плечи в одночасье обрушился свинцовый груз, наглухо согнув спину.

Недавняя удочка, заброшенная Бернадетт, была продиктована исключительно густой тревогой и параноидальными сомнениями перед тем, как переступить порог усыпальницы. Девушке не оставалось ничего иного, кроме как исподволь, прозрачным намеком ткнуть Эдвардса в его собственную аномалию, отчаянно уповая выудить из ответа хоть какие-то зацепки. И кому бы в голову пришло, что прославленный рыцарь Северного континента эпохи Рассела выдаст столь неистовую, леденящую кровь реакцию.

Выдержав пару звенящих секунд молчания, она заставила «Незримого слугу» бросить вслед удаляющейся фигуре:

— Твои потомки живут вполне благополучно. Они многого добились в этом мире.

Бредущий прочь от гробницы Эдвардс на долю секунды сбился с шага. Однако тут же возобновил свой марш, пересек невидимую границу и бесследно растворился в первобытных дебрях.

По всем прикидкам, его путь лежал прямиком к тому самому погосту с каменным столбом, где мертвецы обретали свое гротескное «возрождение».

Тем временем Бернадетт вскинула голову, устремив тяжелый взгляд в небеса.

Разлитая в вышине тусклая, чернильная дымка заметно поредела, однако на её место пришло некое диковинное, не поддающееся осмыслению чувство. Вся эта первобытная суша словно неуловимо, пугающе преобразилась.

Внезапно затаившаяся у самой кромки незримого барьера девушка на чистых инстинктах завела руку назад, ощупав собственную спину.

Там налилась какая-то свинцовая тяжесть, словно на плечи уселось нечто чужеродное.

Едва её левая ладонь коснулась спины, Бернадетт с оторопью констатировала: это была целая охапка внезапно отросших волос.

Ныне она щеголяла в женской интисской блузе с пышными кружевными узорами на воротнике, поверх которой был накинут темно-синий, расшитый орнаментами капитанский камзол. Ноги облегали кремовые брюки, заправленные в высокие, почти до колен сапоги, а голову венчала украшенная перьями треуголка. Весь её облик до боли напоминал истинную владычицу пиратского судна.

К подобному амплуа идеально подходила её привычная прическа: каштановые локоны, собранные в полупучок на затылке и спускающиеся ровно до лопаток. Вот только теперь, пускай укладка и не нарушилась ни на йоту, пряди непостижимым образом вымахали в длину, тяжелой волной обрушившись до самой поясницы.

Вслед за этим девушка опустила взгляд на свою правую руку, воочию узрев, как на всех пяти пальцах с пугающей скоростью хищно вытягиваются ногти.

Впрочем, «Королева Мистики» не выказала ни капли паники или растерянности. Ведомая звериным чутьем «Мастера Пророчеств» и солидным багажом выживания, она решительно сделала пару шагов вперед. Переступив ту самую незримую черту, она окончательно вырвалась из цепких лап первобытного леса, шагнув на открытую пустошь, где возвышалась усыпальница «Темного Императора».

В процессе этого маневра она виртуозно отозвала «Незримого слугу» обратно в пучины мира духов.

Не прошло и жалких трех-четырех секунд, как земная твердь под ногами отозвалась глухой вибрацией, а монументальный склеп содрогнулся от мощных толчков.

Повинуясь рефлексу, Бернадетт резко обернулась, устремив тяжелый взгляд на оставленные позади дебри.

Эта картина заставила её зрачки судорожно замереть.

Исполинские, отливающие непроницаемой темно-изумрудной зеленью деревья внезапно замахали раскидистыми сучьями. Одно за другим они с хрустом выдирали свои корни из почвы, а затем, словно гротескные великаны, неумолимо, мерным шагом двинулись прямо на девушку.

Вся первобытная чаща ожила!

Созерцая, как эта неисчислимая, наглухо застилающая небеса деревянная армада накатывает ревущим цунами, Бернадетт на миг захлестнуло леденящее чувство, будто грянул подлинный Апокалипсис, и весь мир вот-вот утонет в удушающих объятиях этих джунглей.

Исполинские красные драконы, чья чешуя источала ревущее пламя, стремительно взмывали в высь. Восьмилапые демонические волки сумасшедшим вихрем носились меж стволов… Вся паранормальная и мутировавшая фауна острова разом слетела с катушек, неистовым роем устремившись прямиком к усыпальнице.

И пускай она козыряла титулом «Мастера Пророчеств», даже ей и в страшном сне не могло привидеться, что один-единственный, брошенный вскользь вопрос спровоцирует столь сокрушительную, первобытную чертовщину. Это было сродни тому, как если бы она случайно повернула ключ, настежь распахнув врата, ведущие в саму Бездну.

А вот Клейн, вальяжно восседающий над серой мглой, воочию узрел куда больше деталей. Сплетя увиденное со своим солидным багажом оккультных знаний, юноша выковал вполне стройную гипотезу:

'Положение Эдвардса в корне расходится с тем, в чем барахтались Уильям и Грин. Он — словно зияющая брешь в местных правилах, эдакая сокрытая тень…

'И в тот самый миг, когда бедолага наконец-то осознал, что давно кормит червей, местный порядок безошибочно запеленговал эту уязвимость и немедля запустил процесс «реставрации».

'А эта самая «реставрация», в свою очередь, колоссально взвинтила мощь здешних правил, обрушив на остров шквал тотальных мутаций.

'Я нутром чую здесь легкие эманации мощи «Темного Императора». Именно Она отравила Эдвардса, позволив ему сохранить жалкие крохи собственного «я» после гротескного «воскрешения». Вот только откуда, дьявол побери, брал свои истоки первозданный порядок этого клочка суши?

«А?..»

Пока эти мысли молниеносно неслись в его голове, сыщик вдруг с оторопью подметил, что и саму Бернадетт накрыла леденящая аномалия.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук… До слуха Бернадетт донеслось глухое, мерное биение.

Этот стук звучал до пугающего рвано и хаотично, словно в нем сплелись воедино два совершенно разных ритма.

«Два ритма…» — сердце девушки тревожно екнуло. Титаническим усилием воли сохранив ледяное спокойствие, она перенесла фокус внимания на собственное тело.

Секундой позже она железобетонно удостоверилась, что у пульсации и впрямь два эпицентра:

Первый исходил из её собственной груди, а второй глухо отдавался прямиком в животе.

В её чреве, казалось, проросла чужеродная сердечная мышца, что теперь размеренно, с пугающей неотвратимостью сжималась и раздувалась.

Мало того, эта тварь еще и стремительно росла на глазах!

Девушке даже не пришлось пускать в ход «Око Проницания», дабы пронзить взором собственную плоть. Она кристально ясно, каждой клеткой ощутила: в её животе зародился плод.

Вымахав от габаритов изюминки до размеров мужской ладони, «оно» и не думало останавливаться. Складывалось леденящее впечатление, что пройдет еще пара мгновений, и эта дрянь окончательно созреет, чтобы с хрустом разорвать материнское чрево и вывалиться наружу в кровавом месиве.

Сама того не ведая, Бернадетт понесла. Ни её феноменальная духовная интуиция, ни дремлющие в арсенале Запечатанные артефакты так и не смогли забить в набат или возвести глухую оборону — эта хтоническая скверна оказалась им банально не по зубам.

«Матерь-Земля»… «Первозданная Луна»… «Матерь Древа Желаний»… — в разуме аристократки ослепительной вспышкой выжглись три сакральных титула.

Опираясь на её солидный багаж знаний, сущностей, способных спровоцировать столь гротескную метаморфозу, в природе водилось не так уж и много. И львиная доля из них кормилась в доменах, намертво повязанных со стезями «Земли» и «Луны».

Нулевая Последовательность Пути «Земледельца» гордо носила титул «Матери». «Первозданная Луна» козыряла властью наделять даром размножения даже бездушные булыжники, а в загребущих лапах «Матери Древа Желаний» почти стопроцентно осели характеристики высших эшелонов стези «Луны».

Бернадетт благоразумно не стала пороть горячку и рвать жилы, избавляясь от назревающего в животе ублюдка. Напротив, её глаза вновь налились непроницаемой, бездонной глубиной — девушка пустила в ход дар предвидения, отчаянно силясь выудить самый безупречный вектор для спасения.

На сей раз ответ из реки судьбы прилетел с пулеметной скоростью — ей хватило и жалкой секунды:

«Шанс выжить таится в недрах усыпальницы».

Без малейших колебаний вскинув правую руку, Бернадетт принялась виртуозно, стремительными росчерками выплетать в воздухе сияющие звездной пылью слова.

Эта вязь, до боли смахивающая на сакральные письмена «Скрижалей Богохульства», молниеносно сплелась в гротескный символ, с оглушительным треском распахнув «тайные врата», ведущие прямиком в бездонные пучины мира духов.

Вслед за этим «тайные врата» распахнулись настежь, и оттуда с ревом вырвался шквальный ветер. Завихрения воздуха стремительно сплелись в мужской силуэт, с головы до ног замотанный в белые бинты: верхняя часть его туловища выглядела вполне человеческой, тогда как нижняя оставалась бурлящим потоком бури.

— «Диадема Мудреца», — абсолютно ровным, но дышащим непререкаемым величием голосом скомандовала Бернадетт.

Сотканный из ветра посланник почтительно отозвался и сноровисто выудил из складок своих белых бинтов некое украшение.

Сердцевиной этой диковинки служил вертикальный глаз, искусно выложенный из россыпи «бриллиантов». Реликвия источала кристально чистое сияние, пропитанное первозданной святостью и безграничной мудростью. И всё же в этом свете сквозило пугающее, ледяное безразличие, напрочь лишенное хоть капли тепла.

Бернадетт без промедления приняла артефакт из рук слуги и решительным жестом «вмонтировала» его прямо в центр собственного лба.

Это был не что иное, как Запечатанный артефакт нулевого класса. В обыденной жизни «Королева Мистики» ни за какие коврижки не стала бы таскать подобную дрянь при себе, ведь её пагубные побочные эффекты таили в себе воистину фатальную угрозу.

Вот только прямо сейчас один из талантов этой «Диадемы Мудреца» был ей жизненно необходим. Ради этого козыря девушка была готова стиснуть зубы и понести расплату: наглухо лишиться возможности пускать в ход любые зловещие и еретические заклинания, попутно терпя, как чужеродная Потусторонняя характеристика исподволь, капля за каплей въедается в её плоть.

— Если она не успеет сорвать эту дрянь с головы в кратчайшие сроки, эффект будет сродни тому, как если бы на нее вылили целый котел с эликсиром второй Последовательности. Исход тогда один из двух: либо она вытянет выигрышный билет и чудом вознесется до «Мудреца», либо сорвется в пучину потери контроля, переродившись в хтонического монстра. А учитывая, что у нее не было ни вспомогательных ингредиентов, ни обустроенного ритуала, шансы на триумф болтались где-то на уровне статистической погрешности.

Едва бриллиантовый вертикальный глаз занял свое место, тело Бернадетт начало стремительно истончаться, распадаясь на мириады колоссальных, всеобъемлющих потоков чистых знаний.

В мгновение ока она переродилась в абсолютное, бесплотное существо, сотканное исключительно из информации.

Что же до назревающего в её чреве плода — эта скверна так и не смогла перенять новую форму. С мерзким, влажным шлепком ублюдок вывалился прямо на каменные плиты.

Габаритами эта тварь едва дотягивала до половины нормального младенца. На сморщенной, источающей вязкий гной коже уже отчетливо проступали зачатки черт лица и крошечные конечности.

Оказавшись наглухо оторванным от материнского источника жизни, этот так и не успевший созреть выкидыш начал стремительно увядать, прямо на глазах растворяясь в воздухе.

Впрочем, сдаваться без боя отродье явно не собиралоcь. Тварь отчаянно силилась продрать залепленные склизким гноем веки и хищно разевала пасть, усеянную бритвенно-острыми клыками, в тщетной попытке выгрызть себе право на жизнь.

И в эту самую звенящую секунду Клейн, вальяжно восседающий над серой мглой, изящно согнул палец и легонько постучал по краю изъеденной патиной столешницы.

Щелк.

Юноша виртуозно раздул шансы на фатальный исход для этой мерзости.

Младенец окончательно лишился возможности удерживать свою форму. Его ошметки бесследно испарились прямо на подступах к надвигающейся непроницаемой стеной первобытной лесной чаще.

Синхронно с этим информационный водопад, в который обратилась Бернадетт, благополучно просочился сквозь монументальные каменные створки прямиком в недра усыпальницы «Темного Императора», стремительно слепив обратно её первозданную, физическую плоть.

И в процессе этого маневра ей почудилось, будто на самом краю зрения мелькнула некая непроницаемо-черная тень.