Бернадетт погрузилась в молчание на пару секунд, после чего через «Незримого слугу» дала ответ:

— Дядюшка Эдвардс, как вы здесь очутились?

Она намеренно пустила в ход это детское обращение, дабы хоть на йоту снизить шансы на какой-нибудь фатальный форс-мажор.

А голос, раскатившийся в воздухе через призрачного посланника, прозвучал до одури сухо и глухо, разительно контрастируя с её привычным, мягким тембром.

Лицо Эдвардса отливало мертвенной синевой, словно он только-только выкарабкался из могилы, напрочь лишенный хоть капли тепла:

— Мне сие неведомо.

— В один прекрасный миг я вынырнул из сна и обнаружил, что вернулся на этот остров.

— Быть может, таков мой рок — нести вечную вахту подле Его Величества.

После каждой фразы он делал тяжелую, натужную паузу, однако это ничуть не походило на одышку. Складывалось стойкое ощущение, что рыцарь целую вечность не размыкал губ, отчего его горло банально заржавело и отвыкло от речи.

Не дожидаясь встречных расспросов, этот прославленный более века назад на весь континент воин добавил с абсолютно ледяной, деревянной бесстрастностью:

— Усыпальница монарха таится неподалеку.

— Я денно и нощно стерегу её покой, уповая на Его триумфальное воскрешение.

— Увы, канула в Лету целая вечность, а гробница так и стоит нерушимой скалой.

— Ни единого, даже призрачного знамения грядущего пробуждения.

«Королева Мистики» заставила фантомного прислужника оглядеться по сторонам и проронила:

— Стало быть, эта бревенчатая лачуга и есть ваше пристанище.

Обнаженная плоть Эдвардса выглядела слегка иссохшей, пугающе гармонируя со старческой пигментацией. Глухим, прерывистым баритоном он отозвался:

— Истинно так.

— Я самолично срубил её, пустив в дело окрестные стволы.

«Незримый слуга» скосил глаза туда, откуда проделал путь, и выдал новый вопрос:

— А дядюшка Уильям вкупе с остальными не разделяют вашу вахту?

В ледяных, остекленевших глазах собеседника мелькнуло едва уловимое движение:

— Их уже давным-давно сожрала скверна. Они мертвы.

— И пусть нынче эти бедолаги вновь топчут землю, они скорее напоминают первобытных монстров, нежели самих себя из плоти и крови.

— Принцесса, заклинаю: держите ухо востро и шарахайтесь от них десятой дорогой.

— Если вынести за скобки Бенджамина и меня, верить здесь нельзя ни единой живой душе.

Выдержав звенящую паузу, Бернадетт виртуозно сменила русло беседы через своего призрака:

— Где зарыта усыпальница моего отца? Я отчаянно жажду взглянуть на неё.

Рыцарь с деревянным, натужным хрустом кивнул:

— Добро.

Не теряя времени, он мерно зашагал к лачуге, вскоре выудив из её недр массивный, изъеденный ржавчиной антрацитовый топор.

— Я проведу вас, — бросил он, вперив немигающий взор прямо в незримого для заурядных глаз фантома.

Лицо его оставалось непроницаемой, застывшей маской, лишенной малейшего проблеска эмоций.

— Заметано, — отозвалась девушка с опушки первобытного леса, заставив сухой, надтреснутый голос вновь эхом раскатиться вокруг бесплотного посланника.

Вымахавший под метр девяносто, но нынче выглядевший донельзя истощенным и сухопарым, Эдвардс покрепче перехватил топор. Размеренно чеканя шаг за хижину, он монотонно обронил:

— Это совсем близко.

— Держите ухо востро по пути.

Бернадетт тотчас же дернула за ниточки «Незримого слуги», заставив его тенью пристроиться за спиной облаченного в вычурные, роскошные одеяния рыцаря.

Гуськом продираясь сквозь дикие дебри, девушка внезапно забросила очередную удочку:

— Дядюшка Эдвардс, а кому вы били поклоны на той самой поляне?

Проводник даже не обернулся. Ни на йоту не сбавляя мерного шага, он отчеканил:

— Его Величеству.

У плетущейся в добрых двух тысячах метрах позади Бернадетт судорожно дернулась бровь. Девушке потребовалось целых три секунды, чтобы титаническим усилием воли усмирить клокочущий внутри шторм эмоций.

Удержав ледяной фасад, она безжалостно продолжила допрос через фантома:

— И дядюшка Уильям со своей братией тоже возносили молитвы Ему?

Шаг мертвеца на долю секунды сбился, однако он по-прежнему стоял спиной к призраку и пронзающему пространство «Оку Проницания».

— Нет.

Его поступь замедлилась, словно он мучительно подбирал нужные слова:

— Я ни сном ни духом не ведаю, кому они там бьют челом…

Глаза «Королевы Мистики» слегка прищурились, будто ей удалось выхватить мимолетную рябь на реке судьбы.

Благоразумно оборвав расспросы, она велела «Незримому слуге» безмолвной тенью следовать за проводником. Они петляли меж исполинских, темно-изумрудных стволов и усеянного хищными шипами антрацитового кустарника, неумолимо забирая к горному пику острова.

Спустя жалкие четыре-пять минут лесной массив впереди как корова языком слизала.

И это было отнюдь не плавное поредение дебрей, сходящее на нет. Исполины-деревья обрывались резко, словно наглухо отрезанные по незримой, строгой черте.

За этим эфемерным барьером вздымалась скала в несколько сотен метров высотой. Её верхушка точно так же утопала в густой шапке темно-изумрудных, почти черных деревьев, отчего издали пик безупречно сливался с лесом, напрочь лишая шанса распознать рельеф.

Впрочем, тот фасад скалы, что смотрел прямо на Эдвардса и Бернадетт, зиял абсолютно голой породой: добрая половина монолита была грубо выпотрошена изнутри.

В самом чреве горы гордо высилась непроницаемо-черная усыпальница, подавляя своим монументальным, первобытным величием.

Львиную её долю составлял нетронутый природный камень, и лишь местами угадывались следы ювелирной, искусной резки. Этот шедевр архитектуры кристально ясно воплощал концепцию: «гора — это гробница».

Посему её очертания в корне расходились с классическими пирамидальными усыпальницами. Твердыня скорее напоминала суровый, гордый пик: пускай и лишенный идеальной симметрии, но зато дышащий абсолютной, циклопической грандиозностью.

Одному богу известно, источала ли гробница некую леденящую ауру, выжигающую флору, или же Эдвардс денно и нощно блюл тут чистоту, но на её фасаде не ютилось ни единого жалкого сорняка. Не было здесь и тех цепких лиан, что густо оплетали остальные скалы.

Благодаря этому Бернадетт, пустив в ход «Око Проницания», смогла воочию, без малейших преград разглядеть высеченную на стенах вязь символов и письмен. А заодно и те самые монументальные, вымахавшие на добрых тридцать метров ввысь каменные створки, словно выкованные под стать исполинам.

Эта таинственная вязь была ей до боли знакома. Стоило лишь бегло прочесать её взглядом, как девушка безошибочно выхватила фрагменты отцовского «Гражданского кодекса», манифесты о тех самых заложенных им новых социальных устоях, а то и вовсе голые чертежи его гениальных изобретений.

Пока «Королева Мистики» скрупулезно препарировала каждую деталь, парящий над серой мглой Клейн вынес железобетонный вердикт: сомнений нет, перед ними та самая, девятая и последняя тайная усыпальница великого императора Рассела!

По своей архитектуре она до одури смахивала на те катакомбы, что юноша воочию лицезрел в руинах Тюдора, источая то же самое первобытное величие и гротескную, извращенную эстетику «Темного Императора».

Вынырнув из лесной чащи и миновав ту самую незримую границу, Эдвардс застыл как вкопанный на подступах к монументальной гробнице.

Вполоборота развернувшись, он вперил свое мертвенно-бледное лицо и ледяной взор прямо в «Незримого слугу». Абсолютно ровным, безжизненным голосом он отрезал:

— Внутрь не соваться.

— Это сорвет процесс воскрешения…

Бернадетт едва заметно сдвинула брови на переносице. Выдержав пару секунд на раздумья, она мертвой хваткой пригвоздила циклопический склеп «Оком Проницания».

Её бездонные, подобные океану лазурные глаза вмиг потемнели, налившись пугающей, грозовой глубиной.

Взгляд девушки напрочь лишился фокуса, заволоченный мутной, непроницаемой пеленой.

Она отчаянно силилась пронзить взором саму реку судьбы, выуживая пророчество на предмет своих грядущих шагов.

В это самое мгновение Клейн, вальяжно восседая над серой мглой, вновь легонько постучал по краю изъеденного патиной длинного стола. Виртуозно раздув её шансы на триумф, юноша изготовился в любую долю секунды обрушить щит против леденящей скверны звездного неба.

Спору нет, острой нужды в подстраховке не предвиделось: как-никак, в закромах самой Бернадетт пылился подчиненный её воле Запечатанный артефакт нулевого калибра.

В следующую секунду Бернадетт плавно вскинула правую руку.

Её кожа вмиг налилась снежной, кукольной бледностью, губы вспыхнули кроваво-алым цветом, а локоны потемнели до непроницаемой, эбеновой черноты.

А в изящных пальцах из пустоты соткалось призрачное, дышащее седой древностью зеркало.

То была сказочная магия — «Белоснежка». Бернадетт пустила её в ход, дабы ювелирно отточить меткость своего «пророчества» и железобетонно гарантировать результат.

Абсолютно бесшумно перед её внутренним взором вырисовалась картина:

Монументальная, подавляющая своим величием антрацитовая усыпальница зашлась в судорожной дрожи, а циклопические каменные створки с гулким скрежетом распахнулись.

Следом из непроглядных недр выпросталась исполинская, черная как смоль рука.

Габаритами она не уступала тем самым вековым деревьям на острове. Её фактура и цвет до боли напоминали ожившую тень, вот только она отнюдь не была плоским мороком — напротив, конечность густо бугрилась осязаемой плотью и кровью, источая первобытную, гротескную жуть.

Упершись локтем в сырую землю, тварь с натужным скрежетом поползла вперед, словно отчаянно силясь вытащить наружу остальную, еще более циклопическую и леденящую душу тушу.

Ба-бах!

Весь остров содрогнулся от чудовищного землетрясения.

Бам!

Та самая, уже почти растаявшая в воздухе пара «Ок Проницания» с оглушительным треском разлетелась вдребезги!

Бернадетт судорожно зажмурилась, словно её глаза резанула нестерпимо яркая, ослепительная вспышка, или же рассудок принял на себя сокрушительный, невыносимый удар.

Из уголков её век тут же заструились густые кровавые дорожки, а лицо вмиг налилось пугающей, мертвенной бледностью.

В ту же секунду за её спиной одна за другой распахнулись пары призрачных, дышащих первозданной святостью крыльев. Осыпаясь дождем из белоснежных перьев, этот божественный щит виртуозно поглотил и выжег подкравшуюся незримую скверну.

«А у неё и впрямь нашлись козыри для отпора. Воистину, наследие великого императора поистине колоссально… Хех, помнится, леди „Отшельник“ до моего воспитательного щелчка по носу тоже обожала пялиться „Оком Проницания“ на всё, что движется. Сдается мне, без семейного влияния тут не обошлось… Как ни крути, а во всём виноват исключительно Рассел!» — Клейн, вальяжно восседающий над серой мглой, с колоссальным облегчением выдохнул, не удержавшись от парочки едких мысленных шпилек в адрес монарха.

Вслед за этим юноша молниеносно взял мысли в узду, принявшись скрупулезно препарировать ту самую леденящую картину, что выудила из пророчества Бернадетт:

'Стоило тяжелым створкам распахнуться, как из недр усыпальницы вылезла какая-то гротескная, первобытная бестия.

Вполне вероятно, что это и есть восставший из небытия Рассел. А может, лишь жуткое олицетворение фатальной катастрофы — к примеру, тот самый Внешний бог, чья скверна в свое время наглухо затопила этот остров. Или же сама «Первозданная Луна», что исподволь отравила рассудок Императора…

Впрочем, даже если это и впрямь Рассел, от человеческого облика там не осталось и следа. Тварь куда больше смахивает на полноценное мифическое существо, на само божество во плоти… К тому же, одному богу известно, сохранило ли это хтоническое отродье хоть крохи здравого смысла и способно ли оно вообще на диалог…

И тут всплывает еще одна зияющая, критическая загадка: эти каменные врата распахнула сама Бернадетт вкупе с кем-то еще, или же монстр взломал их изнутри собственными когтями? Будь верен второй расклад, то даже если мы умоем руки и палец о палец не ударим, катастрофа всё равно неминуемо разразится точь-в-точь по написанному сценарию…

Воистину, эти пророчества — та еще мутная, двусмысленная дрянь'.

Клейн небрежным жестом выудил из пустоты золотой соверен. Звонко подбросив монету в воздух, сыщик сноровисто раскинул карты.

Вердикт «гадания во сне» оказался до одури парадоксальным: гробница таила в себе леденящую фатальную угрозу и железобетонную безопасность одновременно.

«И как прикажете разрубать этот гордиев узел?» — погрузившись в тяжелые раздумья, Клейн вновь устремил всевидящий взор на Бернадетт.

«Королеве Мистики» потребовалась не одна сводящая с ума минута, дабы с горем пополам выровнять дыхание и стряхнуть с себя свинцовую, парализующую слабость.

Впрочем, выковать из увиденного морока кристально ясный, направленный прогноз ей пока было не по зубам. Девушка могла лишь железобетонно констатировать: дело пахнет керосином, и загадка эта поистине зубодробительна.

Раз уж «Око Проницания» разлетелось вдребезги, пронзать взглядом сокрытые тайны мироздания больше не представлялось возможным. Приходилось довольствоваться лишь базовым чутьем «Незримого слуги», слепо прощупывая обстановку вокруг.

Бернадетт с легким удивлением подметила: в те роковые мгновения, когда она напрочь потеряла контроль над фантомом, Эдвардс так и простоял истуканом. Рыцарь хранил глухое, могильное безмолвие, словно ни сном ни духом не почуял разразившейся вокруг паранормальной аномалии.

Тщательно взвесив слова, девушка вновь заговорила устами призрачного посланника:

— Вы еще храните в памяти те годы, что скоротали в Ленбурге?

В ледяных, выцветших лазурных глазах Эдвардса мелькнула едва уловимая тень:

— Помню.

— Мне чудится…

На этих словах старец осекся. Память, казалось, безжалостно подкинула ему какой-то забытый фрагмент, и его лицо судорожно исказилось в гротескной гримасе, будто плоть пронзила невыразимая, разрывающая на куски агония.

В этом исступленном порыве его остекленевший взор внезапно полыхнул диковинным, нездоровым светом:

— Мне чудится… кажется, я уже давно мертв…