Бернадетт долго, не отрывая взгляда, вглядывалась в размытые очертания. Лишь когда «Рассвет» подошел достаточно близко, они обрели четкость, вылепив контуры весьма внушительного острова.

Землю там густо устилали исполинские, темно-зеленые, почти черные деревья. Они гордо взмывали ввысь одно за другим, наглухо укрывая своими кронами не только низины, но и сами горные пики.

И пускай Бернадетт пока не могла с железобетонной уверенностью заявить, что это и есть тот самый первобытный остров, где в свое время ступала нога её отца, интуиция «Мастера Пророчеств» набатом вопила: это почти стопроцентно то самое место, которое она так отчаянно искала.

Едва в её поле зрения показалась береговая линия, девушка слегка поджала губы. Низко склонив голову, она благоговейно затянула сакральный титул:

— Шут, что не принадлежит этой эпохе; Таинственный Владыка над серой мглой; Король Желтого и Черного, владыка удачи…

Вслед за этим «Королева Мистики» Бернадетт изящно вскинула руку. Повинуясь её воле, лишенный матросов левиафан «Рассвет» плавно остановился на безопасном рейде, благоразумно не приближаясь к берегу.

Синхронно с этим маневром в пустых, безлюдных каютах вдруг зазвучали голоса фортепиано, скрипки, виолончели и флейты. Незримые инструменты виртуозно сплелись воедино, грянув пылкую, бьющую через край весельем мелодию.

Под раскатистое эхо этой музыки разложенные на тарелках тосты, стейки, картофельное пюре и жареные грибы один за другим пружинисто взмыли в воздух. Исполняя причудливый танец, снедь послушно устремилась обратно в нутро духовок либо грациозно нырнула прямо в мусорные ведра.

Бутылки с рубиновым вином, белоснежные салфетки и прочая утварь точно так же разлетелись по своим законным местам. Одни ловко насадили на себя деревянные пробки, другие сноровисто сложились в несколько раз, образовав безупречные, идеально ровные стопки.

Покончив с этим, Бернадетт легким движением правой руки небрежно подбросила кричаще-яркий, отдающий какой-то призрачной нереальностью клубок пряжи.

Клубок юркнул прямиком в пустоту, потянув за собой тонкую путеводную нить. Опираясь на нее, девушка неспешным шагом просочилась сквозь мир духов, благополучно вынырнув на самом краю того безымянного клочка суши.

«Королева Мистики» благоразумно не стала пороть горячку и рваться вглубь в поисках гипотетической усыпальницы «Темного Императора». Вместо этого она позволила своим бездонным, подобным океану лазурным глазам налиться непроницаемой глубиной. Её взор на долю секунды остекленел, словно она отчаянно силилась пронзить пелену и заглянуть в саму реку судьбы.

Спустя жалкие пару секунд взгляд Бернадетт вернул себе первозданную ясность, и она на чистых инстинктах вскинула голову, устремив глаза высоко в небеса.

Её душу кольнуло кристально ясное осознание: на нее устремлен всевидящий взор некой сущности.

Впрочем, этот финт ни на йоту не расходился с её собственными расчетами, ведь она загодя вознесла мольбу к сакральному имени господина «Шута».

В таинственных чертогах над серой мглой, под сводами древнего дворца, Клейн, вобравший в себя карту «Шута», накинувший на плечи тот самый проклятый «занавес» и сжимающий в руке «Звездный Жезл», воочию созерцал обстановку на острове сквозь пульсирующую световую точку молитвы «Королевы Мистики».

В его «Истинном Зрении» этот клочок суши был наглухо укрыт тусклой, гротескно искаженной черной пеленой. Мрак напрочь отсекал любые попытки пронзить его взглядом напрямую, вынуждая сыщика довольствоваться исключительно тем, что видела сама Бернадетт.

«Даже если это и не тот самый первобытный остров, открытый великим императором Расселом, местечко таит в себе изрядную, леденящую чертовщину…» — Клейн едва уловимо кивнул, приготовившись с параноидальным терпением дожидаться, покуда «Королева Мистики» прощупает почву поглубже.

Бернадетт больше не отважилась пускать в дело тот путеводный клубок. Её звериное чутье набатом вопило: вздумай она продолжить, и эта нить неминуемо утянет её в пучину фатальной, абсолютно неодолимой угрозы.

Изящным жестом выудив призрачную шляпу, она водрузила её себе на голову.

Её силуэт, облаченный в капитанский наряд, тотчас же стремительно растаял, наглухо, без остатка стершись из реальности.

То была еще одна сказочная магия из арсенала «Воссоздания мистики», чья суть зиждилась на «шапке-невидимке».

Скрывшись во мраке, Бернадетт уверенно зашагала по тропе, до боли напоминающей рукотворную человеческую дорогу, всё глубже погружаясь в недра раскинувшегося из исполинских стволов леса.

Здешние дебри поражали своей звенящей мертвечиной: ни единой птичьей трели, ни рыка дикого зверя, ни даже шуршания копошащихся насекомых. Покой царил такой глухой и первозданный, словно само время намертво застыло, а любые искры жизни вымерли подчистую.

Опираясь на багаж своих знаний, Бернадетт прекрасно ведала: эти края должны были просто кишеть диковинной паранормальной фауной, давно исчезнувшей с лица земли во внешнем мире. При штатном раскладе лес бурлил бы от активности. Однако нынче девушку не покидало леденящее чувство, будто она бредет по бескрайнему, заброшенному погосту, где каждый исполинский ствол служит лишь гигантским могильным камнем.

Окажись на её месте Потусторонний с рассудком послабее, он бы уже давно натянул нервы как стальные струны. Сдавленный этим свинцовым, удушающим прессингом, бедолага бы дюйм за дюймом скатывался к краю гибельной потери контроля. Вот только на лице Бернадетт не дрогнул ни единый мускул — казалось, блуждать по лезвию ножа среди фатальных угроз и первобытной жути было для нее обыденной рутиной.

Отмахав так почти полчаса, она по-прежнему не наткнулась ни на малейший намек на жизнь, не ощутив даже слабого дуновения ветра.

Как вдруг чаща перед её глазами резко расступилась — монументальные деревья впереди заметно поредели, явив взору простор.

Впрочем, эта картина не вызвала у Бернадетт ни капли радости. Напротив, она настороженно сбавила шаг и, плавно вскинув руку, легонько коснулась переносицы.

Прямо перед ней мгновенно соткалась из пустоты пара полупрозрачных глаз, напрочь лишенных ресниц и источающих пугающее, ледяное безразличие.

Следом это «Око Проницания» властно подхватили чьи-то невидимые ладони, бережно водрузив его на лицо совершенно прозрачного фантома.

То был её личный «Незримый слуга».

Вооружившись «Оком Проницания», «Незримый слуга» молниеносной тенью проскользнул остаток тропы, благополучно добравшись до раскинувшейся опушки.

В процессе этого броска его взор становился всё более кристально ясным, словно разлитая в воздухе мутная черная дымка напрочь утратила над ним власть.

Наконец, добравшись до самой кромки открытого пространства, «Незримый слуга» через «Око Проницания» сноровисто транслировал всё увиденное прямиком в разум Бернадетт:

За поредевшим лесом раскинулась колоссальная, необъятная пустошь, сплошь усеянная мириадами распластавшихся по земле тварей.

Среди них высились багровые драконы, чью плоть покрывали извивающиеся языки пламени; энты, щеголяющие древесными наростами вместо глаз и зияющими трещинами вместо пастей; демонические волки о восьми лапах и исполины с гротескно вытянутыми конечностями. Встречались и пернатые змеи с грязными, засаленными перьями и мертвенно-зеленой чешуей — эти бестии, даже свернувшись кольцом, возвышались подобно небольшим холмам. Весь этот паноптикум был щедро разбавлен всевозможными мерзкими гибридами, в которых дико сплелись воедино черты людей и первобытного зверья.

Ныне вся эта хтоническая фауна, как по команде, обратилась в одну сторону. Пригнув к земле верхние половины туловищ или морды, они истово, в глухом, звенящем безмолвии били поклоны некой непостижимой, сокрытой сущности.

И среди всей этой чертовщины затесалась парочка людей.

Один, двое, трое, четверо, пятеро… Бернадетт принялась педантично пересчитывать эти человекоподобные силуэты, как вдруг её бездонные лазурные зрачки судорожно расширились.

Из агентурных сводок «Адмирала Звезд» Катлеи ей было доподлинно ведомо: тот самый первобытный остров, некогда открытый её отцом, был насквозь пропитан диковинной, леденящей скверной. Эта порча действовала как магнит — любой бедолага, испустивший дух под её гнетом, неминуемо возвращался сюда, к самым истокам, даже если его кости покоились за тысячи миль.

В те седые времена среди верных рыцарей, присягнувших великому императору Расселу, первой жертвой этого рока пал Грин, а следом в могилу сошли Уильям и Перли. И если вынести за скобки эту троицу, больше ни одна живая душа не сыграла в ящик от той аномалии. Однако сейчас среди этого роя сверхъестественных бестий и мутантов маячило целых пять человеческих фигур!

Ко всему прочему, Бернадетт кристально ясно помнила: её отец в конце концов благополучно выжег эту скверну под корень, превратив первобытный клочок суши в свою железобетонную, сокрытую базу.

«Неужто это не тот самый остров?» «Королева Мистики», вооружившись «Оком Проницания», принялась с параноидальной дотошностью сканировать каждого из пятерки.

Все они щеголяли в роскошных, вычурных нарядах эпохи Рассела. Их лица отливали мертвенной синевой, а иссохшая, как пергамент, плоть вопила о том, что перед ней не живые люди, а самые настоящие ходячие трупы.

Поскольку вся пятерка истово распласталась по земле, выхватить их черты с наскока было не по зубам, и Бернадетт оставалось лишь запастись ледяным терпением в ожидании развязки этого «богослужения».

Спустя пару томительных минут монстры синхронно, словно по щелчку, распрямились. Вся эта первобытная чаща вмиг ожила, сбросив с себя оцепенение.

Улучив этот безупречный момент, Бернадетт наконец-то смогла разглядеть лица мертвецов, лихорадочно сверяя их с собственным багажом воспоминаний и хранящимися в уме портретами:

«Грин… это и впрямь Грин, сомнений нет. Стало быть, это железобетонно тот самый первобытный остров…»

«А это дядюшка Уильям, я кристально ясно помню его черты, он же натаскивал меня в фехтовании…»

«Дядюшка Перли…»

Но когда её взор скрестился на четвертом силуэте, ледяной фасад Бернадетт, отродясь не выдающей бурных эмоций, дал трещину, обнажив искреннюю, не поддающуюся контролю оторопь.

Этим человеком оказался:

Эдвардс!

Если верить памяти Бернадетт, этот рыцарь благополучно коптил небо вплоть до самой гибели её отца, после чего снялся с якоря и вместе со всеми домочадцами осел в Ленбурге. Он ни за какие коврижки не мог сложить кости на этом проклятом клочке суши.

Да и агентурные сводки, любезно предоставленные «Вице-адмиралом Айсберг» Эдвиной, гласили: Эдвардс дотянул без малого до сотни лет, испустил дух в полнейшей безмятежности и был похоронен на одном из погостов в предместьях Ленбурга.

«Дядюшка Эдвардс тоже вернулся в эти края… Какого дьявола? Он ведь благополучно выскользнул из-под катка скверны и сыграл в ящик совершенно по другой причине!» В голове Бернадетт лихорадочным, сумасшедшим вихрем проносились гипотезы, пока её «Око Проницания», намертво пригвозженное к «Незримому слуге», безостановочно сверлило этого загадочного мертвеца, так похожего на Эдвардса.

Тот самый «господин» выглядел глубоким старцем. Его шевелюра была сплошь седой, безупречно совпадая с портретом предка в преклонных годах, который в свое время демонстрировала Эдвина Эдвардс. Впрочем, сквозь эту дряхлость, по чертам лица и общим контурам, Бернадетт всё же смогла разглядеть облик мужчины в самом расцвете сил.

В те далекие времена Эдвардс служил её наставником по верховой езде.

Внезапно этот мертвец, до боли напоминающий Эдвардса, повернул голову. Его ледяные, напрочь лишенные искры жизни глаза впились прямо в то место, где таился «Незримый слуга».

И пускай Бернадетт унаследовала солидную долю арсенала великого императора Рассела, её выживание и восхождение в мистическом мире зиждилось отнюдь не только на могущественных реликвиях. В эту самую звенящую долю секунды она молниеносно, без малейших колебаний развеяла «Око Проницания», заставив «Незримого слугу» пулей катапультироваться обратно в мир духов.

Вслед за этим, всё так же надежно укрытая покровом невидимости, девушка абсолютно бесшумно сменила дислокацию.

Синхронно с её маневром Клейн, вальяжно восседающий над серой мглой, легонько постучал по краю изъеденного патиной длинного стола, виртуозно раздув шансы Бернадетт остаться незамеченной до максимума.

Лишь дождавшись, пока жуткий двойник Эдвардса отведет свой остекленевший взор и вкупе с остальной первобытной фауной побредет вглубь лесных дебрей, Клейн слегка свел брови на переносице и глухо пробормотал себе под нос:

— Что за леденящая чертовщина здесь стряслась?

Он кристально ясно помнил: великий император еще при жизни выжег скверну звездного неба на этом острове под корень. Но какого дьявола эти бестии до сих пор бьют поклоны неведомой сущности и творят мистические ритуалы, точь-в-точь как описывалось в самых ранних дневниковых записях?

Неужто после гибели монарха кто-то из заоблачных обитателей космоса вновь пустил сюда свои гнилостные корни? Или же объектом их благоговения выступает какой-то символ, оставленный самим Расселом? И кто эти двое лишних людей? С виду — вылитые Эдвардс и Бенджамин Авраам из тех самых осколков истории… Клейн, чей взор вяз в мутной черной дымке, окутывающей остров, был напрочь лишен возможности разглядеть объект их поклонения. Ему оставалось лишь покорно сканировать округу сквозь призму зрения Бернадетт.

Спустя какое-то время Бернадетт, опираясь на свой солидный багаж талантов в прорицании, железобетонно удостоверилась: просторная поляна окончательно опустела. Лишь тогда она вновь выудила из небытия «Незримого слугу», вооружив его «Оком Проницания».

Призрачный посланник тенью проскользнул сквозь поредевший перелесок и открытую пустошь, с параноидальной осторожностью добравшись до того самого пятачка, где только что исступленно били поклоны бестии.

Там возвышался исполинский валун, а на его вершине покоился грубо сколоченный, аскетичный алтарь из темно-красного дерева.

«Незримый слуга» заложил полукруг, зайдя к святилищу с фасада, и обнаружил лишь звенящую пустоту. Внутри не было ни статуй божеств, ни гербов, сотканных из мистических символов, ни какой-либо иной утвари.

Судя по всему, монстры этого острова истово молились тому, чего попросту не существовало в природе.