Над серой мглой, под сводами древнего дворца, соткался силуэт Клейна.
В этот самый миг на принадлежащем «Шуту» кресле с высокой спинкой восседал «человек», с ног до головы укрытый пеленой серо-белой мглы.
Едва Клейн переступил порог «Замка Истока», как этот «человек» мгновенно рассыпался в прах. Распавшись на рой судорожно извивающихся, прозрачных «Червей Духа», он метнулся к юноше и благополучно ввинтился обратно в его плоть.
«Хвала небесам, что артефакт „0–02“ наглухо запрещал лишь разглашать тайны и возвращаться обратно. Мои ментальные узы с этой заступившей на вахту в „Замке Истока“ порцией „Червей Духа“ ни на йоту не оборвались, иначе бы они уже давным-давно слетели с катушек, мутировав в гротескных тварей…» — беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул Клейн. Вальяжно опустившись на почетное место «Шута», он подхватил ту самую «Карту Богохульства», которую пожертвовал сюда загодя.
Раз уж эта «Карта Богохульства» была уже благополучно активирована, ломать голову над поисками нужных заклинаний больше не требовалось. Достаточно было лишь влить толику духовности, дабы воочию узреть грядущие метаморфозы.
Аркан «Шута» в то же мгновение обратился крошечным, иллюзорным фолиантом. Повинуясь мысленному посылу Клейна, страницы с шелестом принялись лихорадочно перелистываться, намертво застыв лишь на двух последних листах:
'Первая Последовательность: Слуга Тайн.
Это ангел, прислуживающий Тайнам. Он обретает первичный контроль над властью соответствующего домена, будучи способным пробуждать изначально дремлющие в предметах «нити духовного тела», а также виртуозно сплетать воедино множество осязаемых вещей или же абстрактных концепций…
Рецепт эликсира таков:
Стержневые ингредиенты: одна Потусторонняя характеристика «Слуги Тайн»;
Вспомогательные материалы: девять диковинных редкостей прямиком из мира духов;
Ритуал возвышения: с нуля воздвигнуть полис, безраздельно населенный исключительно марионетками. Ювелирно выковать для каждой куклы её собственный, уникальный вектор судьбы, заставив их через непрерывное взаимодействие разыграть настолько безупречный, дышащий первозданной жизнью спектакль, чтобы в недрах мира духов зародился соответствующий, железобетонно реальный сектор.
Чем грандиознее масштабы этого города, чем колоссальнее армия марионеток, чем дотошнее и скрупулезнее прописана их рутина, а переплетения судеб бьют ключом и растягиваются на долгие годы — тем сокрушительнее и мощнее окажется эффект таинства'.
'Нулевая Последовательность: Шут.
Это истинное божество. Если препарировать суть, Он — живое воплощение соответствующей паранормальной власти… Он виртуозно жонглирует всевозможными фокусами, дабы одурачивать всё сущее, являя миру целую прорву немыслимых, хтонических чудес…
Рецепт эликсира таков:
Стержневые ингредиенты: «Уникальность» домена «Шута» вкупе с оставшимися, помимо собственной, двумя Потусторонними характеристиками «Слуги Тайн»;
Вспомогательные материалы: прибрать к рукам и безраздельно контролировать как минимум четверть исторического тумана;
Ритуал возвышения: виртуозно и бесповоротно одурачить время, историю или саму судьбу'.
Вчитываясь в эти строки, Клейн почувствовал, как его брови всё сильнее сходятся на переносице. В голове юноши запульсировал беззвучный монолог:
'В сравнении с таинством «Слуги Тайн», обряд «Шута» отдает какой-то невыносимой, зубодробительной абстракцией… Что, скажите на милость, вообще значит «одурачить время, историю или судьбу»? И как, дьявол побери, вынести вердикт — увенчался ли этот финт триумфом или обернулся пшиком?
Взять под колпак четверть исторической мглы — задачка для меня вполне подъемная. Как-никак, с одной стороны, я уже сколотил колоссальный багаж знаний о древних секретах, благополучно выжег из небытия целую прорву исторических осколков. А с другой — мне вполне по силам грубой мощью «Замка Истока» напрямую диктовать туману свои условия…
Впрочем, ломать голову над престолом «Шута» пока рановато, стержневой приоритет нынче — «Слуга Тайн». Карабкаться по этой лестнице надлежит шаг за шагом… Э-э, разумеется, если не брать в расчет тех отбитых счастливчиков, что взлетают на Олимп с полпинка…
Девять диковинных редкостей мира духов нащупать пара пустяков. Что госпожа посланница подставит плечо, что Семь Светов подкинут наводку — с этим проблем железобетонно не предвидится… А уж тот самый ритуал возвышения до боли смахивает на ту чертовщину, что творилась вокруг Заратула и пращура династии Антигонов. Приплюсуем сюда слова Семи Светов о «неразрывных узах с миром духов», и можно смело выносить предварительный вердикт: рецепт — чистая правда'.
Дойдя до этой мысли, Клейн сноровисто отмотал с левого запястья цитриновый маятник. Пустив в ход прорицание, он окончательно, железобетонно удостоверился в подлинности рецептуры «Слуги Тайн».
И дело тут было вовсе не в том, что он ни в грош не ставил великого императора Рассела. Просто его многомудрый земляк еще в преддверии ковки «Карт Богохульства» почти стопроцентно попал под тлетворное влияние мистера «Дверь». Он шагнул на луну, где неминуемо подцепил леденящую порчу «Матери Падения», отчего Его рассудок и память подверглись чудовищной, гротескной метаморфозе.
А раз так, то Рассел на закате своих дней вполне мог, повинуясь искаженной воле, виртуозно заложить фатальные капканы прямо в стержневых деталях «Карт Богохульства».
В подобных материях Клейн испокон веков славился поистине параноидальной, маниакальной бдительностью.
'К слову о подлинной сути «Первозданной Луны», той самой всемогущей «Матери Падения» из числа Внешних божеств. Если препарировать Её титул, не угодил ли Император в Её сети, исподволь подхватив леденящую заразу? Чего доброго, на луне нынче коптит небо целая прорва Его отпрысков, о которых Бернадетт ни сном ни духом не ведает… Разумеется, делятся ли они там на мальчиков и девочек — одному богу известно…
Армию марионеток для таинства «Слуги Тайн» можно смело сколотить прямиком в «Земле, покинутой богами». Изобилие тамошней хтонической фауны — это воистину жирный плюс. Да и в моих закромах уже пылится солидный резерв'. Позволив мыслям слегка разбрестись, Клейн повернул голову к другому крылу древнего дворца. Едва уловимым усилием воли он заставил серо-белую мглу, клубящуюся подле горы оккультного хлама, бесследно рассеяться.
Стоило туману отступить, как взору предстали выстроившиеся ровными рядами буро-желтые кресла, каждое из которых было занято безмолвной фигурой.
В этом пестром легионе затесались и исполины, закованные в сплошные серебристые латы, и выряженные в грубое тряпье люди с изуродованными, гротескными чертами лица, и даже пульсирующие глыбы плоти, густо усеянные зенками… Они неподвижными изваяниями восседали на своих местах. Их остекленевшие, напрочь лишенные искры жизни взгляды были намертво прикованы к изъеденному патиной длинному столу. Ряд за рядом, шеренга за шеренгой.
Весь этот жуткий зверинец состоял из марионеток, которых Клейн планомерно отлавливал в «Земле, покинутой богами». Всякий раз, когда ему предстоял марш-бросок, а тащить за собой целую ораву болванчиков было откровенно не с руки, он сноровисто приносил их в жертву, переправляя в таинственные чертоги над серой мглой.
И дело тут крылось отнюдь не в обостренном чувстве заботы о чистоте окружающей среды. Просто та самая кровавая баня в туманном городке вкупе с пугающими спектаклями, разыгранными Заратулом, заставили его интуицию набатом вопить: в грядущих ритуалах ему почти стопроцентно понадобится неисчислимая прорва кукол. Именно поэтому сыщик маниакально, до паранойи берег каждый трофей.
Что же до того, какого дьявола он не стал развешивать эту братию под потолком, а усадил их в сотворенный силой мысли зрительный зал, отведя роль безмолвной публики — Клейну те давние замашки пращура Антигонов вкупе с выходками Заратула казались какой-то отбитой, извращенной дичью.
Спору нет, в свое время он и сам не брезговал подобными фокусами, вот только тогда это диктовалось голым прагматизмом метода «отыгрыша». Нынче же нужда в таком гротеске отпала наглухо.
'Вот только как, во имя всех богов, подобный кукольный полис способен высечь свой след в информационном поле мира духов? Ведь призрачное измерение — это калейдоскоп данных из прошлого, настоящего и грядущего, оно по определению не впитывает в себя столь откровенную, синтетическую фальшь…
Заставить этот мираж обрести плоть через призму чужого восприятия? Любой поступок или оброненное слово мыслящей твари неизбежно отпечатывается в духовном мире в абстрактной форме, служа неиссякаемым кладезем для прорицаний. И если их действия, речи и бьющие через край эмоции железобетонно, монолитно вылепят образ этого кукольного города, то его проекция неминуемо вынырнет в мире духов, став пугающе «реальной»…
А ведь заложенное в рецепте «взаимодействие» бьет в самые сокровенные, глубинные тайны духовного измерения…' — глубокомысленно протянув эти слова, Клейн свернул иллюзорный фолиант «Шута», принявшись лениво вертеть аркан в пальцах.
Вскарабкавшись на ангельский престол, он наконец-то нащупал кристально ясное понимание того, как именно выковывались эти «Карты Богохульства»:
В ту седую эпоху Рассел не просто играючи зачерпывал мощь прямиком из оккультных истин, но и умудрялся виртуозно вливать полновесную, осязаемую силу в саму абстракцию этих знаний!
А вот что послужило материальным фундаментом для этих реликвий, и каким макаром Император умудрился наглухо обрубить любые прорицания и пророчества на божественном уровне — это для Клейна пока оставалось тайной за семью печатями.
Поразмыслив еще пару мгновений, Клейн осторожно, словно прощупывая почву, втянул аркан «Шута» прямиком в собственную плоть.
Его облик в ту же секунду претерпел диковинную метаморфозу. Фигуру укрыл пестрый, кричащий наряд, а макушку увенчал до одури вычурный головной убор. Его аура источала леденящую, хтоническую жуть, однако в ней отчетливо сквозили нотки абсурдной, гротескной насмешки и шутовства, сплетаясь в поистине сюрреалистичный, противоречивый коктейль.
Монументальные чертоги «Замка Истока» едва уловимо содрогнулись, словно изготовившись благоговейно пасть ниц пред ликом этого не поддающегося осмыслению божества.
«Статус и ранг вновь совершили крошечный скачок, вот только на этом всё. Как-никак, я и без того безраздельно властвую над „Замком Истока“. Хех, это больше смахивает на то, будто я нацепил на себя свежий скиф для пущего лоска…» — Клейн покачал головой, не удержавшись от парочки едких, самоироничных фраз.
Синхронно с этим из его тела один за другим поползли прозрачные, судорожно извивающиеся «Черви Духа». Метнувшись в сторону, они молниеносно вылепили его точную, до боли зеркальную копию.
Благополучно отпочковав «двойника», которому надлежало денно и нощно нести вахту и даровать отклики на молитвы, Клейн низвергнулся обратно в материальную реальность. Неспешно блуждая по улочкам Белдана, сыщик виртуозно пускал в ход таланты «желаний», дабы латать людские увечья и раны. А заодно — исподволь выуживал из их речей леденящую подноготную бушующей войны.
…………
— Дерьмо собачье! — не сдержавшись, в сердцах рявкнул Даниц, едва выслушав доклад матроса. — Подумать только, эти ублюдки сожрали китовый жир⁈ А вы-то куда, дьявол вас дери, смотрели, почему не остановили⁈
Проходя мимо островов Гаргас, корсар вкупе со своей командой по дешевке скупили солидную партию сырого, нерафинированного китового жира. Они спали и видели, как благополучно доставят этот груз в Байам и сбагрят втридорога, сорвав жирный куш. И кто бы мог помыслить, что эти «полугиганты» из Города Серебра внаглую «распробуют» их товар, уполовинив запасы.
Матрос затравленно, искоса мазнул взглядом по божественному посланнику и робко, едва слышно промямлил:
— Да они же ни бельмеса не смыслят в нашей речи, равно как и мы в их бормотании! Из всей оравы перекинуться парой слов можно лишь с тем, что пониже ростом. Вот только нащупать его на палубе — та еще задачка. Этот малый вечно шныряет туда, куда падают солнечные лучи, и торчит там в медитации, то и дело меняя дислокацию…
Даниц на чистых инстинктах издал презрительный, высокомерный смешок:
— Вот до чего доводит дремучее невежество и безграмотность.
— Владей вы, подобно мне, древнефсакским, языком гигантов, эльфийским наречием и целой прорвой иных языков, подобной дичи бы отродясь не стряслось.
— Впрочем, талант к лингвистике намертво завязан на интеллекте, так что рвать жилы и прыгать выше головы я вас не заставляю.
Бедолага-матрос вновь бросил на пирата полный параноидальной опаски взгляд и выдавил:
— Достопочтенный посланник, вся беда в том, что эти верзилы сожрали именно вашу долю китового жира.
— … Дерьмо собачье! — Даниц пулей сорвался с места, его ноги отреагировали куда быстрее рассудка, неся корсара прямиком в корабельный трюм.
После недолгой, но бурной суматохи интисец выбил себе в качестве компенсации Потустороннюю характеристику восьмой Последовательности. Пират решительно не брал в толк, сорвал ли он на этой сделке куш или позорно прогорел, вот только от намертво въевшейся в эту дрянь мерзкой, зловонной монстрячьей слизи его неудержимо тянуло блевать.
Когда же на борту наконец-то воцарилось долгожданное спокойствие, перед взорами разведывательного отряда Города Серебра из морской дымки вынырнул «Город Щедрости» Байам.
Деррик, ведя за собой Лиавала, Кандис и остальных следопытов, поднялся на палубу. Прислонившись к фальшборту, они жадно вглядывались в финальную точку своего грандиозного «путешествия».
И пускай по пути их судно уже миновало немало гаваней, ступить на берег им так ни разу и не дозволили, заставляя довольствоваться лишь тоскливым созерцанием издали. Но теперь настал тот самый роковой час — они впервые в жизни коснутся тверди внешнего, неизведанного мира.
— Впрочем, даже тех мимолетных картин снующих толп, бесконечных лабиринтов домов и бьющей через край, первобытной жизненной энергии, которую не в силах были заслонить ни тяготы, ни нищета, хватило с лихвой. Эта бурлящая реальность лишь пуще прежнего распаляла в их душах жгучую жажду влиться в этот мир света.
Разумеется, привыкшим к непроглядному мраку и резким всполохам молний обитателям Города Серебра потребовалось немало времени, дабы приспособиться к палящим лучам настоящего солнца. Не будь в их жилах крови Потусторонних, они бы почти стопроцентно заработали фатальную, необратимую слепоту.
Созерцая копошащиеся на причалах людские муравейники, взирая на проплывающие в заоблачной выси дирижабли и лавирующие вокруг суда, вслушиваясь в гвалт чужой речи, из которой удавалось вычленить лишь жалкие, знакомые крохи, Деррик внезапно почувствовал, как сердце предательски екнуло. От осознания того факта, что именно здесь Городу Серебра предстоит пустить новые корни, паренька пробрал неминуемый, первобытный мандраж.
Судорожно обводя округу взглядом, он внезапно выхватил стоящую на самом краю прибрежного маяка человеческую фигуру. То был статный мужчина в мантии, расшитой сакральными символами шторма. Его глубокая, темно-синяя, почти смоляная шевелюра вилась, до боли напоминая спутавшиеся морские водоросли, а лицо казалось высеченным из камня грубым, безжалостным резцом.
Едва их взоры скрестились, как вся свинцовая тревога Деррика растворилась без остатка, уступив место кристальному, незыблемому покою.