Ветер с кряжа нес запах железа и холодной золы. Я стояла в лечебной у гвоздя у двери, проверяла чулок в рукаве зимней куртки. Записка лежала там, где я ее спрятала утром: в старом шерстяном чулке за мотком шерсти, куда Дора не заглядывала. Записка была от брата, в ней он писал, что школа опечатана, ключ у совета, учеников передали Северине Полк. Я перечитала записку один раз, запомнила каждую строку, скатала чулок в тугой узел и засунула обратно в рукав. Если служка круга захочет проверить мою постель, он ищет письма под подушкой и в шкатулке для пуговиц. Чулок в рукаве — бабья привычка, о ней не думают.

В лечебной пахло сушеной мятой и тем душком, который остается, если в комнате ночует чужой взрослый мужчина. Я открыла окно на одну секцию, подперла тяжелым камнем и вернулась к столу. На столе лежали четыре предмета: чистая перевязка для Лучика, связка пустырника прежней хозяйки с узлом на правом конце, банка с присыпкой из мяты и дубровки и тетрадь в клеенчатой обложке, закрытая на крючок. Я положила ладонь на клеенку и пересчитала про себя: осталось шестнадцать часов до прихода совета. Восемь из них я должна работать, восемь — спать. Ни одной минуты не оставалось на то, чтобы бояться.

Скрипнула дверь. Мира стояла на пороге в серой рубашке до пят, босиком, с двумя кусками угля в руке. За ее спиной никого не было. Она посмотрела на мои руки, на стол, потом мне в лицо и сказала тихо, по-взрослому:

— Таис. Папа сказал, чтобы ты не лезла в воспитание. Он сказал при мне.

Я убрала ладонь с тетради и ответила спокойно:

— Папа сказал. А ты пришла с углем. Значит, ты хочешь рисовать.

У нее дрогнуло лицо. Не от обиды. От того короткого облегчения, когда ребенок понимает, что его видят, а не уговаривают. Она шагнула в комнату, закрыла за собой дверь и села на пол у моих ног, подсунув под колени рукав. Я села рядом, взяла у нее один кусок угля и показала на стену у печи, где старая побелка была уже исчеркана прежней хозяйкой.

— Рисуй тень, — сказала я. — Не волка. Не маму. Тень, которая приходила ночью.

Мира наклонила голову, как будто прислушивалась к запаху, и начала водить углем по стене. Под ее пальцами рос силуэт: длинная фигура, у которой человеческие плечи и волчьи стопы, согнутые, как у загонщика. В правой руке тени был арбалет. В левой — моток веревки. Мира рисовала молча, высунув кончик языка, а я держала перед ней второй кусок угля и ждала, когда она сама попросит.

— Таис, — сказала она, не отрывая угля от стены. — Он приходил не один раз. Он приходил, когда мама еще спала здесь. Я его слышала через пол.

Я взяла у нее кусок угля, потому что у нее дрожали пальцы, и показала, как обвести силуэт по контуру, чтобы он закрепился и не осыпался.

— Мира, эта тень — не твоя вина. Ты правильно сделала, что нарисовала. Теперь эту стену увидит твой отец, и он больше не сможет сказать, что ему ничего не снилось.

Она перестала дрожать. Уголек скрипнул, и тень встала на стене ровно, без воя. Просто арбалетчик с мотком веревки и согнутыми волчьими стопами. Я поднялась, одернула юбку и пошла к двери.

Марек стоял за дверью. Я узнала его по запаху — волчья шерсть, железо, пот, не спал третью ночь. Я открыла дверь, он отступил на полшага, и его тень на пороге почти совпала с тенью на стене: тоже плечи, тоже согнутые стопы, только без арбалета.

— Она нарисовала тень, — сказала я. — Она имеет право нарисовать тень. Это не воспитание, Марек. Это память.

Он посмотрел через мое плечо на стену. У него сжалась челюсть. Нарисованная тень была похожа на правду сильнее, чем его собственная версия о гибели жены в лесу.

— Я не приказывал тебе не пускать детей, — сказал он тихо. — Я приказал не лезть в воспитание. Рисование — это воспитание.

— Нет, — ответила я. — Рисование — это язык. Ты отнял у них язык, когда перестал смотреть их стены. Я вернула.

Он переступил с ноги на ногу. У него на виске, у самого края волос, запеклась капля крови — брился не глядя, рука дрожала. Я не стала про это говорить. Это его лицо и его бритва.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.

— Пусть спросит, — ответила я. — И пусть посмотрит на эту тень, прежде чем спрашивать, кто я такая.

Он не двинулся с места. У порога пахло его шерстью и моей мятой, и где-то между нами стояла Мира с углем в руке, маленькая, босая, очень спокойная.

— Ты переходишь черту, Таис.

Я посмотрела ему в глаза, и он первый отвел взгляд.

— Черта не там, где я рисую с твоей дочерью. Черта там, где ты решаешь за нее, что ей видеть, а что нет. Эту черту ты перешел первым.

Я закрыла дверь у него перед носом. Не хлопнула. Просто закрыла, оставив щель, чтобы Мира могла слышать, что отец еще стоит за дверью. Он постоял. Потом его шаги ушли по коридору, тяжелые и ровные, как у человека, который впервые за долгое время не знает, какой приказ отдать следующим.

Мира подняла голову от стены, посмотрела на щель и обратно на уголек у себя в кулаке. Я села обратно на пол, взяла второй кусок угля и показала ей на свободное место справа от тени.

— Теперь нарисуй руку, которая держит эту тень за поводок. Не себя. Просто руку. Большую, без лица.

Она выдохнула и повела углем по стене. Рука вышла узкая, в браслете из волчьих зубов, с длинным когтем на мизинце. Я узнала бы этот браслет и без подсказки.

Дора появилась на пороге через минуту — без стука, с подносом, на котором стояли три миски каши и кружка с остывшим чаем. Она посмотрела на стену, на тень, на руку с браслетом, и миску, которую несла мне, качнуло в пальцах.

— Поставь на стол, Дора.

Она поставила, и я заметила, что третья миска, поменьше, прикрытая краем полотенца, была для Лучика, хотя его в комнате не было. Дора знала, что я его уже накормлю.

— Это не моя рука, — сказала Дора ровным сухим голосом. — Это рука покойной хозяйки.

Я отломила кусок хлеба от края подноса и подала Мире.

— Дора, кто дал тебе браслет с волчьими зубами?

Дора посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стучит в дверь, которую нельзя открывать. Потом посмотрела на Миру.

— Хозяйка. Когда Мира родилась. Сказала — на удачу.

— А когда хозяйка ушла, браслет остался на тебе?

Дора не ответила. Она наклонила голову и стала смотреть на свои руки. На левом запястье под кружевом манжета браслета не было. Я отметила это и не стала давить.

— Спасибо за кашу, — сказала я. — Лучика я покормлю сама.

Дора кивнула, забрала пустой поднос и вышла. Я дождалась, пока шаги стихнут, и повернулась к Мире.

— Мира. Твоя мама дала Доре браслет, когда ты родилась. Потом твоя мама ушла. Браслет остался у Доры. Так?

Мира кивнула. Уголек у нее в руке треснул, и она положила оба куска на пол.

— Я хотела спросить у папы. Я спросила, а он сказал: «Не при мне».

Я взяла ее за плечо и на секунду прижала к себе. Мне было двадцать девять лет, у меня не было своих детей, и я точно знала, что не заменю ей мать, и потому могла позволить себе посмотреть ей в глаза и не соврать.

— Сейчас я поговорю с твоим отцом. Не про браслет. Про то, что эту тень нужно срисовать второй раз, чтобы он увидел.

— Таис, — сказала Мира. — Он увидит и не скажет «не при мне». Он скажет «при мне». Но ты не бойся. Он тебя не ударит.

Я выдохнула. От того, что девятилетняя дочь альфы предупреждает чужую женщину: он тебя не ударит. И от того, что я ей верю.

Я встала, одернула юбку и пошла по коридору в кабинет. В кабинете было накурено — Марек курил трубку, хотя я не видела у него трубки ни разу. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала раскрытая книга расходов. Я положила перед ним четыре предмета: перевязку для Лучика, связку пустырника с узлом на правом конце, банку с присыпкой и тетрадь прежней хозяйки, закрытую на крючок.

— Садись, — сказал он.

— Стою, — ответила я. — Я пришла показать тебе четыре вещи. Перевязку носить, пока кожа не сойдется. Присыпку сыпать утром и вечером, без меда. Отвар давать Лучику перед сном, не Мире, потому что Мира старше и считает себя взрослой, а старшие не любят сон-отвар. Тетрадь прочитать самому и решить, что с ней делать.

Он смотрел на тетрадь. У него побелели костяшки пальцев на трубке.

— Я не открою ее при тебе, — сказал он.

— Твое право, — ответила я. — Как и мое не открывать твою книгу расходов без спроса. Но одну страницу ты прочитаешь вслух. На ней написано мое имя.

Тишина была такой, что я слышала, как у него в камине трещит полено.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская, — повторил он. — Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.

Я сняла с его стола спичку, поднесла к свече, зажгла и поставила обратно на блюдце.

— Марек, твоя жена в этой тетради написала: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Ирма Вольская пусть приезжает и пусть спрашивает. А ты сейчас мне скажи: ты знал, что твоя жена собиралась увести от тебя детей?

Он встал из-за стола, и стул под ним скрипнул по полу. Я не отвела взгляд. Я ждала, что он прикажет мне выйти. Он не приказал. Он опустил руку в карман, достал кольцо первой жены — тонкое, серебряное, с волчьим зубом — и положил его рядом с тетрадью.

— Я не знал, — сказал он. — Я теперь знаю.

Я взяла кольцо, повертела в пальцах и положила обратно. Это была не моя вещь.

— Тогда прочитай вслух одну страницу. Мне.

Он посмотрел на меня, потом на тетрадь, потом снова на меня. В его лице впервые не было приказа, только очень взрослая усталость, какой я у мужчин не видела.

— Я не при тебе, — сказал он. — Я при Мире. Когда она захочет слышать.

Я кивнула. Я ждала ровно этого.

— Хорошо. Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. К тому времени Мира решит, захочет ли она слышать. А я к тому времени научу Лучика держать уголь тремя пальцами, а не кулаком. Это моя работа, и я не уйду из дома, пока он не перестанет ронять карандаш.

Я вышла, прикрыла дверь и пошла по коридору обратно в лечебную. У двери стояла Дора, и в руках у нее была не миска, а деревянная ложка с длинной ручкой — детская, с выжженной буквой «Л». Она ждала меня, чтобы я отнесла Лучику его кашу.

Я взяла ложку и пошла в детскую.

Детская пахла углем и мокрой шерстью. Лучик сидел на полу у стены, которую Мира утром расчертила линиями страха, и его перевязанная рука лежала на колене ладонью вверх. Я села рядом на корточки и подала ему ложку с буквой «Л».

— Каша с молоком и без соли. Если горячая, подуй. Если не горячая, ешь так.

Он подул. Каша поднялась облачком пара, и он аккуратно зачерпнул первую ложку, но пролил половину на колени. Я не вытерла. Я подождала, пока он сам стряхнет кашу с коленей обратно в миску, и подала ему чистый конец полотенца, которым Дора закрыла поднос.

— Таис, — сказал он. — Это мамина ложка.

— Это твоя ложка. У каждого в доме своя. У Миры с буквой «М». У Доры без буквы, потому что Дора ест из кастрюли.

Он засмеялся, тихо, как смеются дети, которые давно забыли, как это делается. Мира от окна посмотрела на нас. Она не дорисовала свою тень — арбалет остался без тетивы, и волк Лучика стоял рядом, без когтей. Она ждала, что я замечу.

— Мира, — сказала я, не поворачиваясь. — Твоя тень стреляет, но тетива не натянута. И когти у волка стерты. Это ты так видишь или это ты так щадишь?

Мира подошла, села рядом и положила уголь на пол между нами. Лучик потянулся к углю, и я накрыла его пальцы своими.

— Тремя пальцами. Большой, указательный, средний. Мизинцем — только если очень надо. А кулаком нельзя, кулаком ты дерешься, а не рисуешь.

Он попробовал. Уголь у него ходил ходуном, и линия вышла кривая, но это была линия, а не царапина. Мира потянулась поправить ему руку и замерла.

— Поправь, — сказала я. — Ты старшая.

Она поправила. Лучик не обиделся. Он посмотрел на свою линию, потом на мою руку, потом на руку Миры, и его плечи опустились. Я подвинула к нему чистый кусок стены.

— Нарисуй себя. Не волка. Себя.

Он замер. Уголек у него в пальцах перестал дрожать. Он знал, как выглядит волк. Он не знал, как выглядит мальчик.

— Можешь начать с ботинок. Ботинки ты видишь каждый день.

Он нарисовал два кривых ботинка, похожих на лодки. Потом пол между ними. Потом что-то длинное, похожее на рубашку. Потом голову без лица.

— Глаза, — сказала Мира. — Нарисуй глаза.

— А у меня какие? — спросил он.

— Синие, — сказала Мира. — Как у мамы.

Я промолчала. Мира посмотрела на меня и не отвела взгляд. Она первый раз сказала это вслух при мне и ждала, вздрогну ли я. Я не вздрогнула. Я подвинула к ней уголь.

— Нарисуй его глаза. Ты их помнишь лучше.

Мира взяла уголь и аккуратно поставила две синие точки в белом лице брата. Лучик замер.

— А у мамы были синие?

— У мамы были зеленые, — сказала Мира. — Как у тебя.

Лучик посмотрел на меня. У него правда были зеленые, я заметила это утром, когда перевязывала ему руку. Я ничего не сказала. Я положила ладонь ему на макушку, и он не отстранился.

В этот момент дверь открылась без стука. Марек вошел тихо, как входят в комнату, где спят, и остановился у порога. Он увидел нас на полу: я на корточках, Мира с углем, Лучик с ложкой. Увидел стену: ботинки-лодки, синие и зеленые глаза, когтистую тень без тетивы.

Он не сказал «выйди». Он не сказал «при мне». Он подошел, встал на колени рядом с Лучиком и положил руку ему на спину. Лучик не обернулся. Он дорисовывал свой второй ботинок.

— Таис, я принес вам ключ.

Он достал из кармана маленький медный ключ без бирки и положил на пол между нами. Я узнала его: ключ от лечебной, который Дора прятала утром под фартуком. Тот самый ключ, который открывал и кладовую, и верхнюю полку с тетрадью прежней хозяйки.

— Это не мой ключ, — сказала я.

— Теперь твой. Я даю его тебе. Не как хозяин служанке. Как отец няне. Чтобы ты могла войти к детям ночью, если они закричат. Чтобы ты могла сварить им сон-отвар, когда меня нет в доме. Чтобы ты не ждала у двери.

Я взяла ключ. Он был теплый от его кармана, и на меди остался след от его большого пальца. Я сжала его в кулаке и почувствовала, как он царапает ладонь.

— Марек, если я возьму этот ключ, я не смогу делать вид, что я гостья.

— Ты и не гостья, — сказал он.

— Я и не жена, — сказала я.

Он смотрел на меня сверху вниз, потому что я стояла на коленях, а он поднялся. Под его рукой на спине Лучика ходил детский позвонок. Мира отложила уголь и смотрела на нас, не мигая.

— Я не прошу тебя быть женой. Я прошу тебя быть при них. Зимой. До весны. Если через три месяца ты решишь уйти, я дам тебе лошадь и коня для Ярека, и ворота открою сам. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучшей матерью моим детям, чем ты, я привезу ее и поставлю перед тобой на колени. Я не торгуюсь тобой, Таис. Я торгуюсь детьми.

Лучик перестал рисовать. Он положил уголь на пол, медленно, как кладут вещь, которой больше нельзя играть, и посмотрел на отца снизу вверх. В его зеленых глазах я увидела то, чего не видела утром: ребенок понял, что отец говорит всерьез, и испугался.

— Таис, — сказал он. — Ты не уйдешь?

Я посмотрела на ключ у себя в кулаке. На теплую медь, на след его большого пальца, на царапину, которую ключ уже оставил на моей коже. Потом на Миру. Мира не плакала, но нижняя губа у нее дрожала, и она прижимала к груди уголь, как будто он мог ее защитить. Потом на стену: два кривых ботинка-лодки, белая голова без лица, синие и зеленые точки глаз, когтистая тень без тетивы.

— Я не уйду, — сказала я. — Пока он не перестанет ронять карандаш.

Лучик выдохнул так, что у него вздрогнули плечи. Мира закрыла глаза и выдохнула тоже, чуть позже, и уголь у нее в руке хрустнул. Марек убрал ладонь со спины сына, выпрямился и отступил на шаг.

Я положила ключ в карман передника. Он лег туда тяжело и неровно.

— Это не клятва, — сказала я, глядя Мареку в переносицу, не в глаза. — Это работа. У работы есть цена. Вы ее назвали. Я назову свою.

Он чуть наклонил голову — так альфа слушает, когда не уверен, что хочет услышать ответ.

— Я учу их рисовать. Каждый день, по часу, у печи. Не у стены — у стены они рисуют то, что их пугает, а пугать их без меня вы и сами умеете. У печи они рисуют то, что помнят. Ботинки, мам, отца, ложки, кошку, если она у них была. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучше меня, я уйду сама, не дожидаясь лошади. Но если через три месяца младший будет ронять карандаш и не подбирать, я останусь, и тогда цена будет другой.

Марек молчал. У него на скуле ходил желвак.

— Рисовать так рисовать. Учи.

Я кивнула. Лучик подобрал уголь с пола и протянул мне. Я взяла его тремя пальцами — большой, указательный, средний — и показала ему снова. Он повторил, и уголь у него в пальцах больше не ходил ходуном.

Мира открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд у нее был взрослый, девятилетний, и я в нем прочитала одно: она проверила, возьму ли я ключ, и я взяла, и теперь она знала, что я не уйду до весны.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Закройте дверь. Холодно.

Я поднялась, отряхнула колени и прошла к печке. Лучик смотрел мне в спину так пристально, что я почувствовала этот взгляд затылком, как каплю холодной воды. Я сняла с полки жестянку, в которой хранила сухой сбор для перевязки, и поставила на стол рядом с тетрадкой. Внутри жестянки лежало три листа чистой бумаги, заготовленной мной на черный день, и пучок сухой дубровки, перевязанный ниткой.

— Мира, — сказала я, не оборачиваясь. — Возьми брата и сядь у печки. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Мира посмотрела на меня долго, потом подошла к Лучику, взяла его за руку и увела к печке. Лучик не сопротивлялся, только обернулся на меня, и я ему кивнула. Он кивнул в ответ, по-взрослому, и у меня на секунду перехватило горло, потому что я вспомнила, как этот жест делал Ярек, когда ему было пять и он ходил с отцом в лес.

Я подождала, пока дети усядутся, и только тогда повернулась к двери. Марек стоял на пороге так, как будто вошел минуту назад и ждал, пока я замечу. Я заметила его сразу, еще когда Мира шевельнулась у печки. Я просто дала ему время. Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня потели ладони и хотелось одернуть юбку, и я перехватила этот взгляд, как перехватывают брошенный нож — за лезвие.

— Закройте дверь, — повторила я. — И сядьте.

Он закрыл. Подошел к лавке у стены, сел, положил руки на колени. Я видела, что он ждет, пока я начну. Я не начала. Я подошла к полке, сняла с нее банку с присыпкой, понюхала, поставила обратно. Потом подошла к нему, остановилась в двух шагах и сказала:

— Вы при мне сказали Мире, чтобы я не лезла в воспитание.

Он кивнул. Один раз, коротко, нижней челюстью.

— Это приказ?

Он посмотрел на меня. Я видела, как у него дрогнул мускул на скуле, тот самый, который дрожал, когда он сдерживал поле.

— Это просьба.

— Мира услышала приказ, — сказала я. — У нее в ушах это прозвучало как приказ, потому что вы ее отец и потому что она привыкла. И Лучик тоже услышит приказ, если вы повторите при нем.

Он отвернулся к окну. За окном падал снег, мокрый, крупный, и я видела, как он ложится на подоконник.

— Я не хочу, чтобы вы учили их бояться, — сказал он глухо.

— Я не учу их бояться, — ответила я. — Я учу их видеть. Это разные вещи, Марек Север, и если вы этого не понимаете, то нам не о чем говорить.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде я прочитала что-то новое, чего не видела раньше. Не злость. Не упрямство. Что-то вроде усталого согласия, как у человека, который долго нес тяжелую ношу и которому только что предложили ее разделить, а он не знает, можно ли положить.

— Мира, — сказала я, не поворачиваясь. — Иди сюда.

Мира подошла. Лучик остался у печки, он уснул, привалившись к теплому кирпичу, и я слышала его ровное дыхание.

Я села на корточки перед Мирой и взяла ее руки в свои. У нее были холодные пальцы, и я согрела их, подержав в ладонях.

— Послушай меня, — сказала я тихо. — Твой отец попросил меня не лезть в ваше воспитание. Я его услышала. И я хочу, чтобы ты меня услышала. Я буду учить вас рисовать. Я буду учить вас видеть то, что вы видите, и называть это словами. Я не буду учить вас бояться вашего отца. Я не буду учить вас бояться круга. Я не буду учить вас молчать, когда вам больно. Если твой отец захочет, чтобы я ушла, — я уйду. Но пока я здесь, я буду делать то, что умею. И ты мне в этом поможешь. Договорились?

Мира посмотрела на меня, потом на отца, потом снова на меня. У нее дрогнули губы, и она кивнула. Я пожала ей пальцы и отпустила.

— А теперь, — сказала я и встала, — мы будем рисовать. Лучик пусть спит, он нарисует потом. А ты, Мира, нарисуй мне то, чего ты боишься. Не для того, чтобы бояться, а для того, чтобы это увидели.

Мира побледнела. Я видела, как у нее сузились зрачки, и на секунду мне показалось, что она сейчас закричит или убежит. Но она не закричала и не убежала. Она подошла к стене, взяла уголь, который я ей протянула, и начала рисовать. Сначала у нее тряслись руки, потом перестали. Она рисовала долго, минут десять, не меньше, и я не торопила. Марек сидел на лавке и не двигался, и я чувствовала его взгляд у себя на спине, но не оборачивалась.

Когда Мира закончила, я подошла к стене. На стене было нарисовано длинное, высокое, похожее на человека, с тонкой шеей и руками, которые не заканчивались пальцами, а расплывались в воздухе, как дым. У него не было лица, только два провала на месте глаз, и из этих провалов падали капли, похожие на слезы или кровь, я не разобрала. Внизу стояла маленькая фигурка с раскинутыми руками, и я поняла, что это она сама, девятилетняя, в рубашке до пят.

Я посмотрела на рисунок долго, потом на Миру, потом на Марека. Марек смотрел на рисунок так, как будто его ударили, и я видела, как у него побелели костяшки пальцев на коленях.

— Это страх, — сказала я Мире. — Я вижу его. Спасибо, что нарисовала.

Мира шмыгнула носом и прижалась ко мне боком, и я положила ей руку на макушку, и мы постояли так, пока у печки не заворочался Лучик и не спросил сонным голосом:

— А мне?

— И тебе, — сказала я. — После обеда. Иди сюда.

Лучик подошел, я подхватила его одной рукой, потому что вторая лежала на Мириной макушке, и поставила его перед чистым куском стены. Он взял уголь и нарисовал волка с человечьими ладонями, и я ничего не сказала, только кивнула.

Марек встал с лавки, подошел к нам, остановился за моей спиной. Я чувствовала его дыхание у себя на виске, и у меня по спине прошел холодок, и я не отодвинулась.

— Спасибо, — сказал он тихо, так тихо, что услышала только я.

— Это не для вас, — ответила я, не оборачиваясь. — Это для них.

Он ничего не сказал. Постоял еще секунду, и я слышала, как он ушел, и дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо, только потрескивали дрова в печке и сопел Лучик, который рисовал волка с человечьими ладонями, и я держала руку на Мириной макушке, и в кармане у меня лежал ключ, и в жестянке на столе лежали три листа чистой бумаги, и я знала, что до совета осталось пятнадцать часов, и что я их не боюсь.

Он закрыл. Скрипнула старая медь, и в комнате стало тихо. Я села обратно на пол, подвинула к Лучику чистый кусок стены.

— Рисуй отца.

Лучик замер. Потом поднял уголь и начал рисовать длинную тень с арбалетом, и я почувствовала в кармане ключ, который лежал там, как маленькое обещание, которое я еще не давала.