— С чего ты взяла, что именно староверы?

Дорога к моему поместью лежала через город, и когда мы проезжали через него, я никак не могла взять в толк, откуда Луша сделала подобные выводы.

— Да ты на баб ихних посмотри, вишь, как платки повязывают?

Ну, посмотрела, платок, как и у самой старухи, закрывает всю волосистую часть головы. Хоть убей, не вижу различий.

— Видишь, они булавку под подбородком закалывают, узлов не признают. То верный знак.

И вправду, если Луша завязывала платок узлом, то эти закалывали булавками.

— И ни одной церкви у них. Беспоповцы это, вот те крест.

Из памяти всплыло, что при расколе власти убили всех попов-раскольников. И рукополагать новых стало некому, от наших священников они помощь не принимали. Поэтому обряды у них производят избранные наставники из общины, а из таинств остались только крещение и исповедь. Вся их сила в общине, это закрытый для чужих круг людей. Посуда делится на чистую и грязную, в дом чужих не пускают, замуж выходят и женятся только на своих. Еду для себя выращивают сами, чужую, грязную не покупают. Такой вот народ.

— Хватит бубнить. У нас своя усадьба, захотим, так вовсе с ними общаться не будем. Не паникуй раньше времени, — осадила я трясущуюся от страха старуху.

Выехали из Семёновска, миновали поле, и тут же перед нами открылась моя усадьба. Ворота наглухо закрыты, за ними насыпная дорожка к прехорошенькому особняку, который я тотчас окрестила «Большой театр», очень похож, только в миниатюре. Те же колонны на входе, антаблементы, архитрав, аттик. Все такое прекрасное, величественное, что я с первого взгляда влюбилась в свой новый дом.

Кузьмич открыл ворота, и мы подъехали к крыльцу. Хорошо-то как! Птички порхают, ветер отгоняет назойливую мошкару, солнце светит, воздух лишен ужасной желтой пыли, наполнен ароматов цветов и трав. И самое главное, эта невыносимая тряска наконец закончилась.

«Я танцевать хочу…»

Я почувствовала, что дома. Осознание пришло сразу и бесповоротно.

Ямщик дождался, пока Кузьмич с Лушей сгрузят наши узлы, и уехал. Но тут из-за угла дома выглянул бородатый мужик с выставленной вперед рогатиной.

— А ну пошли отсюда! — грозно закричал он на нас.

— Господи помилуй! Отступник! — Луша в один прыжок спряталась за мою спину.

— Как ты с хозяйкой разговариваешь?

Поняв, что за свой прекрасный дом следует побороться, я сделала решительный шаг к отступнику.

— Так Овчинниковы наши хозяева… — ответил мужик растерянно.

— Были Овчинниковы, да проиграли имение в карты. Вот документ!

Я достала расписку и помахала у него перед носом.

— Ну, ежели документ… — Он опустил он рогатину и почесал затылок. — Тогда я сейчас двери вам открою. Парадные-то заперты, мы с Матреной черными пользуемся.

«Свят, свят, свят…» — шептала за моей спиной Луша. Кузьмич от незнания, что делать, просто переминался с ноги на ногу.

Мужик ходил долго, Кузьмич успел все пожитки перетащить на крыльцо, а ребенок обежал лужайку под чутким наблюдением Луши. И вот наконец заскрежетал ключ в замке, и створки распахнулись, приглашая нас войти в дом.

Я шагнула первая и зажмурилась от увиденного. Стены обшиты тканью в мелкий цветочек, мебель стоит накрытая тканью, картины с изображением пейзажей и сцен охоты на стенах, полы крашеные, деревянные, уютно поскрипывают при каждом шаге. Дом и внутри меня не разочаровал.

Навстречу вышла престарелая полноватая женщина в платке, повязанном как у Луши, и тот же мужик.

— Добро пожаловать, хозяйка! — поклонились оба мне в пояс. — Я Матрена, а это Михайло. Дворовые мы.

Дворовыми называли безземельных крепостных крестьян, приписанных к дому. Уборщица, кухарка, истопник, нянька — все они относились к этой категории людей.

— Здравствуйте, меня зовут Анна Сергеевна Лисицына. Эту усадьбу выиграл в карты мой муж перед тем, как застрелиться. И сейчас я ее владелица.

У Матрены от испуга расширились глаза, она прикрыла ладонью рот и скользнула взглядом по моему цветастому платью. Траур носить я решительно отказалась.

— Со мной приехала прислуга: Лукерья и Кузьмич. С ними девочка — Лиза. Много ли прислуги в доме?

Не дав Матрене задать вопросы относительно ребенка, я сама начала их задавать.

— Так это, мы вдвоем. Я дом держу в чистоте, Михайло в остальном помогает.

— Вот и хорошо. Сейчас будете жить с Лушей и Кузьмичем. Матрена, покажи мне дом, выберу себе покои. И ставь воду греть, хочу с дороги помыться. Постой, а может, у меня баня есть?

— Как не быть. За домом, там где скотник. Скотник по одну руку, — вытянула Матрена левую, — а баня по другую.

— Значит, пусть Михайло баню затопит.

— А с ключом, барыня, что делать прикажите?

— С каким ключом? — не поняла я вопроса Матрены.

— Ну енти то, — кивнула она неопределенно, но я интуитивно уловила, что речь про раскольников, — воду из колодца не пьют, только стирают в ней да убирают, а пьют ключевую воду. Ближайший ключ в аккурат на вашей земле. Так что с ними делать?

— А прежние хозяева что?

— Дозволяли брать сколько угодно.

Дзынь, в голове сработал звоночек. Если отступники пользуются моим ключом, следовательно, они становятся мне обязаны. Чем? Деньгами или услугами, я подумаю об этом позже. Сейчас главное — зафиксировать сам факт.

— Я тоже дозволяю им пользоваться своим ключом. Так и передай.

Я кивнула и пошла хозяйкой осматривать свое имение.