Наутро следующего дня позавтракали, причем ребенка я с собой за стол не пустила. Много чести. Луша изначально отказывалась со мной вместе трапезничать, поэтому так уж само вышло, что я отдельно и они втроем отдельно.

Затем подъехало местное «такси», чтобы доставить нас до ямщика, который и повезет сначала в Москву, затем уже в Нижний.

Я плакала, никого не стесняясь, пока тряслась на мостовых Петербурга, покидая столицу. Все мои надежды, планы катились горькими слезами по щекам. Я провожала взглядом сквозь поволоку слез каждый дом… Воспоминания роем проносились в голове: прощайте, лучшие кофейни, кондитерские, галантерейные магазины и самые прекрасные швейные мастерские.

Боги, за что?! В деревне хорошо встречать старость, а мне, полной жизни, талантов и жизненных планов, прямая дорога в шумный город, ураган жизни, веселья, интриг и страсти. Но вместо этого…

Надо отдать должное Луше. Она целиком и полностью взвалила на себя все заботы, связанные с дорогой. Сама торговалась о стоимости, понужала возниц. При этом каким-то неведомым образом успевала отвечать на бесчисленные вопросы ребенка: «А это что? А почему?» и так далее.

Сделав пересадку, мы выехали за город. Пейзаж сменился с городского на сельский, повсюду поля, деревни, редкие молодые леса, потому что еще в эпоху Петра Первого все вырубили для строительства кораблей и выгонки дегтя, основного экспортного товара той поры.

Мчались мы быстро, каждая яма или колдобина отзывалась болью, не до слез мне стало. Не выпасть бы на ходу, ремней безопасности здесь не предусмотрено. А ребенку все нипочем.

— Смотри! — восторженно крутила она головой во все стороны, показывала пальцем на все подряд.

Вскоре у меня заболела шея, и я перестала реагировать на ее вопли.

— Змей-Горыныч! — вскрикнула она в какой-то момент, и я, естественно, повернула голову в изумлении.

Откуда? Но увидела лишь поле с насаждениями, а за ним опушку леса. Провела меня малявка.

— Купилась! — радостно воскликнула она и чуть не выпала на очередной кочке. Благо Луша вовремя ее подхватила.

— Если будешь обманывать, получится как в сказке про мальчика и волков. Плохо тебе будет, — сказала я, чтобы приструнить ее.

— Расскажи сказку! Что стало с мальчиком? Волки — это те, которые злые, или те, что добрые?

Вместо того чтобы испугаться, сделать соответствующие выводы, девочка, напротив, заинтересовалась моими словами. Почему она все воспринимает не так, как нужно? И как мне к этому привыкнуть? Сменить стиль общения? Хотелось, конечно, вообще с ней не разговаривать, но она как липкие почки тополя: один палец освободишь — за другой цепляется.

— Ну расскажи…

Еще и панибратски ко мне обращалась. Я ей кто, подруга?

— Попроси вежливо.

В конце концов я поняла, что от нее так просто не избавиться, поэтому решила выторговать для себя уважение.

— Анна Сергеевна, пожалуйста, расскажите мне сказку про мальчика и волков, — сложив ладони перед грудью, попросила девочка.

У меня от удивления приподнялись брови. Воспитанная? И имя мое знает. А до того пренебрегала правилами, потому что ей и так все доставалось? Запомню. И кто только научил малявку подобным манипуляциям. Актриса от рождения.

На вежливую просьбу пришлось рассказать сказку.

— А какие вы еще сказки знаете?

Вот прилипла. И хочется оттолкнуть ее, накричать, но она ведет себя крайне достойно. Если сейчас я ее оттолкну, получится, что я вроде как не права. Ребенок вежливо просит, а я как Баба-Яга.

— Про Колобка рассказать?

— Это который от всех убежал?

Только этого мне не хватало. Она еще придираться будет?

— А про Чио-Чио Сан сказку знаешь?

Глаза мелкой вспыхнули интересом.

Ну а что, театральные постановки это ведь тоже в какой-то мере сказки. Вот я и расскажу, только конец от себя перепишу, чтобы не травмировать дитя.

На третий день поездки я поймала себя на мысли, что мне приятно пересказывать сюжеты спектаклей. А на шестой я уже рассказывала их в лицах. И что интересно, до обеда едва успевала закончить одну историю, а вторую уже перед остановкой на ночлег. Дни пролетали незаметно, и дорога не казалась такой утомительной, и даже кочки и выбоины перестали мне досаждать. Вот она, великая силы театра!

Когда мы подъезжали к Семёновску, Луша начала истово креститься и причитать:

— Господи помилуй! Убереги от вражьего глаза, от преступников, спаси и сохрани голубку мою Аннушку, дитя невинное Лизавету, Кузьмича и меня грешную.

Бубнит и крестится, а сама зыркает с тревогой по сторонам.

— Ты это чего?

Всю дорогу ехала, сказки мои слушала, хвалила, а здесь того и гляди в панику ударится.

— Гиблый край, гиблый город, одни староверы кругом. — Она осенила меня крестом, девочку и себя. Кузьмич крестился сам.

Я порылась в собственной памяти. Перед глазами встала знаменитая картина с боярыней Морозовой в санях. И что-то там про Аввакума, сожгли или иначе как умертвили, не помню. Еще раскол, во! Раскольниками их назвал Никон из-за того, что крестились двумя пальцами. Но там наверняка конфликт не в этом состоял.

А вот память Анны дала много больше информации. Преступники, враги государя императора, сосланные подальше от крупных городов. Многих сожгли заживо, и протопопа Аввакума в том числе.

Боярыню Морозову, магнатку, богатейшую и влиятельнейшую особу в империи, бросили в яму и заморили голодом до смерти.

А спор вышел из-того, что раскол они учинили. Не захотели поддержать истинную веру, и вместе с ней и государя императора.

Отношение к ним в обществе однозначное: преступники.

Вот ведь угораздило меня к ним угодить…